В Сидорове они оказались среди ночи, и была перспектива заночевать на вокзале, но, на их счастье, подвернулся грузовик из Лутохино, на котором знакомый водитель встречал родню, и уже в третьем часу утра Люба с Соней взошли на крыльцо вот этого самого, тогда еще вовсе не заброшенного дома.

Мать еще была жива, и может, то, что блудная дочь появилась у смертного одра, продлило ей жизнь на трое суток. Соседки-старухи — Антонина Петровна Аверьянова тоже среди них была — рассказали, что в больнице матери сделали операцию, но спасти ее было нельзя — опухоль оказалась неоперабельна, и ее выписали, наколов обезболивающими, чтоб дома умерла, статистику ЦРБ не портила.

Пока Люба занималась всякими скорбными делами, Соня позвонила в Москву «Клаве». Вот тут-то и произошел облом. Подошел к телефону мужик и сказал: «Нет тут никакой Клавы, надоели уже!» Соня подумала, что, может, соединили неправильно, перезвонила. Опять подошел тот же мужик, Соня спросила: «Это номер такой-то?» Мужик сказал: «Да, но Клавы тут отродясь не было».

Получалась очень неприятная вещь. С одной стороны, вроде бы они, получив аванс, сперли какую-то ценную штуку, но теперь не могут связаться с заказчиком. Можно было, конечно, представить себе, что их собираются кинуть, не заплатить полной суммы, но чтоб и от коробки краденой отказались? Странно!

Между тем почти весь аванс ушел на похороны да на поминки. Дом Люба на себя переоформила, паспорт получила с марфуткинской пропиской. Начала помаленьку прибираться. Участковый уже намекал, что не худо бы и трудоустроиться. Соня что-то там насчет возможности устроиться в Москве по лимиту бормотала.

На самом деле они с Соней никак не могли решить, что делать. Ехать в Москву с коробкой, когда не знаешь, что тебя там ждет, — страшно. Они ведь, как и уговаривались с Равалпинди, коробку не открывали. И боялись вскрывать, тем более что коробка была наглухо заварена со всех сторон. Нужно было минимум зубило применять, а после него следы наверняка останутся. Да и черт его знает, что там, в этой коробке, лежит? Может, радиация какая-нибудь. Дело-то ведь после Чернобыля было…

Решили они тогда коробку оставить в Марфутках. Даже если задержат их, допустим, где-нибудь, то придраться не к чему. Долго думали, куда запрятать. На огороде зарывать побоялись, потому что больно заметно. Народу в деревне немного, а бабки народ востроглазый и остроухий. Даже ночью заинтересуются, чего там девки с лопатами делают. В лес нести? Опять же внимание привлечешь. Весна, нечего там приезжим собирать. Ни грибов, ни ягод. Зачем с сумкой ходили? А коробка такая, что просто так ее под одежду не спрячешь, тяжелая. В полиэтиленовый пакет не положишь — порвет. Да и вообще, на них, «тюремщиц», в смысле «в тюрьме отсидевших», население поглядывало пристально: не своровали бы чего…

Наконец придумали: в печь замуровать. Благо с этим делом кое-какое знакомство имели. Немного сомневались, правда. Вдруг эту печку кто-нибудь когда-нибудь затопит, а внутри коробки, допустим, что-нибудь сгорающее окажется? Например, доллары или те же чеки, которые им обещали? Но понадеялись, что быстро разберутся, приедут за коробкой до холодов. Правда, перед отъездом Люба все-таки решила предусмотреть вариант на случай, если вернется не скоро. Все, что было в доме более-менее ценного и дельного, от икон до постельного и носильного белья, перенесла в дом тети Тони Аверьяновой.