О таком случае, конечно, Люба тогда не думала. Заперла дом, забрала ключ и уехала. Кто из односельчан позаботился заколотить дом досками — и сейчас не знала. Наверно, и тетя Катя в Лутохино сообщить не смогла бы. Было бы сейчас лето, может, и сыскался бы кто-то сведущий, но зимой не спросишь. Да и остался ли кто живой? Мать умерла в пятьдесят, самой молодой из постоянных жителей была. А большинству уже тогда к семидесяти подваливало.

В Москве по телефону, который им дал Равалпинди, позвонила Люба. Опять подошел мужик и сказал, что никакой Клавы не знает. Соня, тоже приложившая ухо к трубке, сообщила, что и в те разы он подходил. Призадумались.

Поскольку с Равалпинди их знакомил Пан Спортсмен и никаких сведений о том, как найти заказчика, у подруг не было, решили искать Пана. Но Спортсмен исчез из столицы начисто, и на всех известных Соне «точках» не появлялся. Равалпинди никто из Сониных друзей не знал. Один из них как бы между делом по-дружески посоветовал девушкам оставить все как есть и не мельтешить по городу. А то их могут не понять и не простить.

Это было резонное замечание. Если заказчики выбросили на ветер тыщу и не спешат получить то, что заказывали, значит, у них есть на то причины. А вот настойчивые попытки разыскивать кое-кто может принять за добровольную помощь милиции. Да и сама милиция, а также КГБ — о том, что грех, совершенный подругами, может проходить и по этому ведомству. Соня с Любой как-то не подумали, — вполне могут по нечаянности их высветить и прибрать.

Соня и Люба решили не мельтешить, но встал вопрос, на что жить. Не проституцией же заниматься в самом деле? Тем более что и той, и другой, Соне особенно, мужской пол казался сущей дрянью.

Времена коммерческих ларьков и частных магазинчиков еще не настали, а ударных комсомольских строек уже заканчивались. Лимит на московских предприятиях был, но горбатиться за полтораста в месяц не хотелось. У Сони, правда, была свободная комната, которую она сдавала за триста в месяц торговкам с Кавказа. Во второй комнате им пришлось жить вдвоем, в тесноте, но не в обиде. На прокорм хватало, но не более того. А постоялицы чуть ли не каждый день спрашивали мнение хозяйки и ее «сестры» — так им Соня для простоты отрекомендовала Любу — о благоприобретенных сапогах, пальто, платьях, туфлях, сумках, колечках, которые приобретались за такие сотни и тысячи рублей, которых подруги отродясь в руках не держали.

Не один и не два раза «сестры» вспоминали о злополучной коробке. Обычно по инициативе Сони. Она была поэнергичней… Что только ее буйная фантазия не помещала в запаянную коробку! И золото, и бриллианты, и ключ от квартиры, где деньги лежат, и завещание турецкого аги, и какой-нибудь сверхъестественный и сверхсекретный чертеж, за который американцы сразу десять миллионов долларов дадут и виллу на Гавайях в придачу… Но более осторожная Люба всякий раз охлаждала Сонины порывы «поехать и открыть». Во-первых, там, в коробке, могло оказаться что-то такое, чему они с Соней не смогут найти применения, а то и вовсе не поймут, зачем это «что-то» нужно и кому. Например, будет там, скажем, лежать какая-то железяка или, допустим, микросхема какая-нибудь. Черт его знает, может, и действительно, какой-нибудь шпион за нее предлагал Равалпинди миллион. Но ни Сони, ни Любы этот шпион знать не знает и не захочет знать, даже если им каким-нибудь фантастическим способом удастся его разыскать. Примет за кагэбэшниц и в лучшем случае выставит за дверь, а в худшем — пристрелит или зарежет. О том, что шпионы ведут себя именно так, а не иначе, Люба знала из советских фильмов.

Во-вторых, не лежит ли там, в коробке, что-нибудь такое, отчего враз концы отдашь. Может, там бомба, которая тут же разнесет в клочья того, кто начнет вскрывать коробку.