|
Временами казалось, что вся внутренность черепа освещена. Майкл представлял себе ровную впадину глазницы, нарастающее в артериях давление и ядовитую жидкость, которая копится под скальпом. В худшем случае — когда ему казалось, что кожа головы буквально растягивается, — он отчетливо сознавал вес собственного мозга, этой мягкой массы. Мысленным взглядом он рассматривал свой мозг — невероятно сложный электрохимический двигатель. Если он сломается, врачи не сумеют его починить. Они хорошо изучили сущность мигрени. Майкл тоже — он читал литературу и, даже не будучи специалистом, мог проследить подъемы и спады — растяжение артериол, питающих мозг, перемежающееся электрической активностью, возрастающее внутричерепное давление, которое, в свою очередь, вело к мучительному нарастанию количества жидкости под скальпом. Неврологи могут объяснить ход приступа, но не знают причины. Что провоцирует мигрень, что является первопричиной? Где-то в стволовой части мозга есть изъян. Нарушена та самая электрохимическая реакция, которая порождает мышление.
Маргарет приглушенным шепотом продолжала взывать к универсальному доктору — Иисусу, который либо не слышал ее мольб, либо не хотел отвечать. В конце концов, он не помог ни Эми, ни Джо-старшему. Как же Маргарет может сохранять детскую веру в старые католические сказки и трюки? Чем миф об Иисусе достовернее тысяч других, если люди по всему миру распевают песни во славу Христову? Что отделяет Христа, например, от легиона заброшенных христов на острове Пасхи? Лишь тем, что Иисусу посчастливилось попасть к европейцам? Нет смысла расспрашивать мать. Вера Маргарет сама по себе является ответом. Майкл воспринимал ее религиозность как еще один знак непритязательности. Жизнь, проведенная в вакууме домашнего быта, заставила Маргарет отупеть. Он с силой вжал голову в подушку. Иногда удавалось облегчить муки, вдавив кулак в глазницу, нажав на сонную артерию или стиснув виски руками, но это облегчение доставалось дорогой ценой: как только ослабевало давление, поток освободившейся жидкости причинял немыслимую боль. Экспериментальным путем Майкл нашел компромисс: он лежал на правом боку и несильно вдавливал голову в подушку — такую позу можно было сохранять долго. И теперь, по привычке, он занял знакомое положение. Ему показалось, что приступ проходит, — кульминация минула почти незаметно. Боль обрела иной оттенок — она стала тупой, подавленной, туманной, как застоявшаяся вода. Майкл начал рисовать себе, как он вновь обретает контроль над собственным телом. Эти мысли уже сами по себе были признаком выздоровления — боль лишает способности мыслить, а теперь он мыслил, приходил в себя. Скоро он оживет. Еще час-другой… В голове Майкла как будто шел фильм: его отец, Джо-старший, совсем как в жизни — пятидесяти восьми лет, худой и жилистый, как Рики, с очками в кармане рубашки, в неизменной черной рабочей куртке. Он бежал. Быстро. Он находился в удивительно хорошей форме для своего возраста. Так трудно позабыть о том, что Джо-старший не всегда был стар. Братья считали своего отца стариком, одряхлевшим от выпивки и тяжелой работы. Но когда он бежал, наступало откровение — это и был настоящий Джо-старший, юный душой. Он бежал по дороге — не по шоссе, а по тропке вдоль реки, слева — краснокирпичные стены домов, справа — бетонная дамба. Впереди улепетывал какой-то мальчишка. Возможно, повинуясь рефлексу: увидел полицейского — беги. В доках Восточного Бостона ошивались целые стаи таких пацанов. Портовые крысы. (В «Бриджуотере», делая свое заявление, Альберт де Сальво признался, что в детстве частенько околачивался в доках Восточного Бостона. По его словам, только там ему удавалось укрыться от свирепого отца. Доки его ожесточили. Именно там де Сальво понял, что должен сам позаботиться о себе. Что у него крепкие кулаки. Он вовсе не ненавидел полицейских и все время это подчеркивал, втираясь в доверие. |
