— Поля, мы будем жить…

— Жить? Это говоришь ты и обманываешь, милый Юлиан! Ведь ты хорошо знаешь, что мы не можем жить вместе… но зачем этот час отравлять страшными мыслями? Они и без того придут слишком скоро… Только сегодня принадлежит мне!

И она обняла его шею и осыпала поцелуями… Юлиан замолчал и казался почти в обмороке… У Алексея волосы поднялись дыбом… Идти назад он не мог, оставаться тут не хотел. Эта сцена поразила его. Он стоял близ них — точно вкопанный, а они не видели его…

— Поля, пойдем домой! Нас увидят… догадаются…

— Пусть видят, пусть догадываются, пусть весь свет знает, что я твоя!.. Я горжусь этим, хочу этого! Какое мне дело до людей!.. Сегодня я царица… потому что твое сердце принадлежит мне…

Из таких именно беспорядочно вырывавшихся фраз состоял страстный разговор молодых людей, разговор, в котором слова были уже ненужным, излишним прибавлением…

Опомнившись немного, Алексей на несколько шагов отошел в сторону, начал громко свистать и опять подошел к беседке, давая Поле время уйти…

Дробицкий полагал, что его прибытие расстроит это опасное свидание, что девушка убежит, а Юлиан останется, показывая вид, что возвращается с прогулки… Но он ошибся. Подойдя к беседке, он только нашел на земле белый платок, а любовников уже не было… Они мелькнули в темной аллее, как две тени, и исчезли… ничто не могло разлучить их… Алексей, подняв и спрятав платок, пошел далее и нарочно следил беглецов, чтобы разлучить их, однако он не мог поймать их… Поля увлекла Юлиана в тенистую глубину сада.

Через полчаса напрасных поисков, раздраженный против Карлинского, Алексей пошел в его комнату, решившись ждать его там и прямо в глаза высказать всю правду… Он даже упрекал себя, что не сделал этого раньше, что не заставил Юлиана признаться и заблаговременно просить у него помощи, которая придет теперь, может быть, поздно.

Но Алексей изумился, найдя Юлиана в креслах, с сигарой в зубах, по-видимому, изнуренного, холодного и с книгой в руке. Впрочем, на лице Карлинского еще отражались следы сцены в саду: замешательство, страсть и вместе досада. Он исподлобья взглянул на Алексея.

Дробицкий, сперва оглянувшись — не может ли кто подслушать их, стал перед ним, как грозный судья, вынул из бокового кармана платок, бросил его Юлиану, как неоспоримый знак того, что он был свидетелем их свидания, и сказал:

— Я нашел его в беседке, где вы с Полей разыграли такую безумную сцену, я нечаянно сделался вашим поверенным, потому что случайно напал на вас… Но, видно, благодетельная судьба хотела этого…

Юлиан задрожал от гнева.

— Ты не испугаешь меня своим гневом, — перебил Алексей, пока Юлиан собирался говорить. — Притом я пришел сюда не с упреками, а из сострадания… Юлиан! Ради Бога, подумай, что ты делаешь? Опомнись! Если ты уже не веришь дружбе и моему сердцу — я извиняю тебя, но обратись, по крайней мере, к собственному разуму!

Обезоруженный этими словами, Юлиан встрепенулся, бросился ему на шею и воскликнул:

— Я знаю, чувствую, что зашел слишком далеко! Но это было выше сил моих… я… я не мог сопротивляться… не мог… Поля увлекла меня… спасай нас!.. Советуй… дорогой Алексей! Будь мне другом, а не судьей!

— Я сам человек и даже слабый в такой степени, что ты не можешь ожидать от меня жестоких упреков. Я пришел не с укорами — они уже бесполезны, но с дружескою рукою, готовой поддержать тебя…

Юлиан закрыл глаза руками.

— Теперь повторяю тебе, — продолжал Дробицкий, — скажи себе решительно, что женишься на ней или сию же минуту беги отсюда… Я на твоем месте не обратил бы внимания на предрассудки и воображаемое неравенство, смело пошел бы к алтарю! Не бойся трудов и бедности, раздели с нею жизнь, как разделил сердце… Если же ты не имеешь довольно твердости, чтобы поступить таким образом, то беги завтра же, немедленно, сию минуту!.