"А если он вещим духом узнает мою притворную любовь и оттолкнет меня? — говорила себе девушка. — Во всяком случае, Юлиан будет презирать меня… этак будет еще лучше, и все падет на меня одну. Прежде я смеялась над ним, теперь, пожалуй, он будет смеяться надо мною… Нет! Я не хочу верить, чтобы он полюбил меня. Что я могу дать ему за благородную любовь, кроме холодного самопожертвования?"

Лихорадочные мысли толпились в голове девушки. Между тем Юстин с невозмутимым спокойствием отвечал на вопросы Юлиана и Алексея.

— Как ты можешь вести жизнь исключительно среди природы? — спрашивал Карлинский. — Как поэт, ты должен искать сочувствия слушателей, венков и славы.

— Я поэт и живу вдохновением. Божий мир, собственное сердце, старые песни, все прекрасное и святое — вот источники, из которых я утоляю жажду и наслаждаюсь таким счастьем, что смело могу встретить удары судьбы и они не возмутят веселого спокойствия души моей.

Эти слова, сказанные так некстати, в минуту, когда его счастью угрожал тайный замысел, заставили Полю вздрогнуть.

"Посмотрим, — сказала она самой себе, — посмотрим, бедный храбрец!.."

— Никогда я не представлял себе жизни полнее и счастливее моей, — продолжал Юстин. — Поэзия — это шестое, или, вернее, единственное чувство, при помощи которого мы понимаем и соединяем в одно целое все, что люди находят загадочным, противоречащим и непонятным, она воскрешает и делает человека бессмертным. Я никому не завидую и смеюсь над вашим величием, считая все это детскими игрушками. Вас все страшит и беспокоит, а я, странник на земле, на все смотрю равнодушно… моя великая поэма составляет всю мою собственность… одна минута вдохновения вознаграждает меня за целые годы бесплодных мечтаний, вид чего-нибудь прекрасного восхищает меня и делает бесчувственным к самым сильным огорчениям… Вы обладаете бесчисленным множеством предметов, у меня — только одна способность, которой вы не имеете, и она щедро восполняет для меня недостаток всех мнимых благ мира.

— Поэма! — воскликнула Поля. — Вы пишите поэму? Но мы так давно слышим о ней, что она должна быть уже окончена…

— Она окончится только с моею жизнью, — отвечал поэт. — Она огромна и величественна. Чтобы обработать ее, я должен всего себя посвятить ей… Я везде ищу для нее материалов, собираю целое, мое сердце бьется при виде новой картины, нового образа, но конец еще далеко!

— Как, даже и любознательным людям вы никогда не покажете этой поэмы, столь матерински вскормленной вашей жизнью? — спросила Поля.

— Конечно, вы догадываетесь, что содержание моей поэмы почерпнуто не из нынешнего века, — это напев умершей старины… Можете ли вы понять меня? Поверите ли вы, что человек, над которым вы смеетесь, имел вещий дар говорить о будущем? Нет… живая поэма убьет дитя свое. Когда я умру, когда имя мое погаснет, тогда только полетит эта песнь, свободная, безымянная, великая, как вдохновение Духа Божия, как рапсодия Гомера, и люди лучше поймут ее, потому что за нею уже не будет человека, из уст которого она вылетает.

Эти слова, произнесенные с какою-то наивной гордостью, в других людях, может быть, возбудили бы только насмешливую улыбку, но в Поле и Алексее они увеличили уважение и удивление к поэту. В самом деле, надо было иметь огромную внутреннюю силу, чтобы посвятить себя подобному творению без сочувствия, без надежды рукоплесканий, и такая сила определяла степень достоинств человека. Несмотря на свою наружность, среди окружающего общества Юстин представлялся человеком из другого мира и века, а на его вдохновенных устах порхала детская улыбка.