|
От нас потребуется частая перемена линии поведения, что для поверхностного наблюдателя может показаться странным и непонятным. «Как это, — скажет он, — вчера мы давали обещания мелкой буржуазии, а сегодня Дзержинский объявляет, что левые эсеры и меньшевики будут поставлены к стене. Какое противоречие!…» Да, противоречие. Но противоречиво поведение самой мелкобуржуазной демократии, которая не знает, где ей сесть, пробует усесться между двух стульев, перескакивает с одного на другой и падает то направо, то налево. Мы переменили по отношению к ней свою тактику, и всякий раз, когда она поворачивается к нам, мы говорим ей: «Милости просим». Мы нисколько не хотим экспроприировать среднее крестьянство, мы вовсе не желаем употреблять насилие по отношению к мелкобуржуазной демократии. Мы ей говорим: «Вы несерьезный враг. Наш враг — буржуазия. Но если вы выступаете вместе с ней, тогда мы принуждены применить и к вам меры пролетарской диктатуры».
Поймет позже, а сейчас мальчик всматривается в Быстрова и слушает, слушает… Странное у Степана Кузьмича лицо. Иногда оно кажется высеченным из камня, иногда расплывчато, как туман, глаза то голубые, то железные, его можно любить или ненавидеть, но безразлично относиться к нему нельзя. Такова, вероятно, и революция. К ней нельзя безразлично… — А теперь рассказывайте, — заканчивает Быстров. — Что думаете делать. Вот хоть ты! — Пальцем тычет в паренька, который согласно кивал ему во время выступления. — Вернешься вот ты с этого собрания, с чего начнешь? Паренек поднимается, должно быть, он ровесник Славушке, хоть и повыше ростом, и пошире в плечах, но детскости в нем больше, чем в товарище Ознобишине. — Мы насчет карандашей. Бумаги для рисования и карандашей. Простые есть, а рисовальных нет… — Откуда ты? — Из Козловки. — Варвары Павловны наказ? — догадывается Степан Кузьмич и объясняет, чтоб поняли другие: — Такая уж там учительница, обучает искусствам. Баронесса! — Но не насмешливо, даже ласково. Испытующе смотрит на паренька: — А хлеба у вас в Козловке много припрятано? Испуганные глаза убегают. — Я же говорил: хлеб и кулаки. Кто понял? — А вы приезжайте к нам в Критово, — дерзко вдруг говорит Саплин. — Покажем. — Как твоя фамилия? — Саплин. — Ах, это ты и есть Саплин? Слышал! Что ж, приедем. — Побоитесь, — еще более дерзко говорит Саплин. — Не тебя ли? — Быстров усмехается. — Далеко пойдешь! Саплин порывается сказать еще что-то, Славушка перебивает его на полуслове: — Степан Кузьмич, послушайте лучше Соснякова. Он чего-то против. — Против чего? — Против коммунизма. — Покажи, покажи мне его, где этот смельчак прячется? — А он не прячется, он перед вами. Сосняков кривит губы, пожимает плечами, идет к карте, где сидел вначале, роется в своей торбе, вытягивает тетрадь в синей обложке и возвращается к столу. — Ты что — хромой? Если он против коммунизма, можно его не щадить. — Не хромее вас! Я не против коммунизма. Только неправильно называть всех подряд коммунистической молодежью. Не согласны мы… Саплин не усидел, вмешался: — Ты от себя говори, а не от всех. — А я не от себя говорю. Тут и Ознобишин не удержался: — А от кого же? — От бедняков Корсунского и Рагозина. — Сосняков с неприязнью взглянул на Славушку. |
