|
Михаил сунулся на мгновение за кулисы, скинул подрясник и тут же появился в рясе, взмахнул крестом, Беневоленский подал кадило, и пошла писать губерния. Андриевский повел рукой. — Па-а-прашу… Но мужики поднялись без команды, не успели еще отвыкнуть молиться. — Спаси, господи, люди твоя… Кое-кто привычно перекрестился. — …и благослови достояние твое… Торжественная минута. — …победы благоверному императору нашему… Император расстрелян в Екатеринбурге с год назад, но символ есть символ… Вот и сюрприз! Команду подал Кияшко: «Давай, давай!» Терешкин и Лавочкин потянули веревки. Кипарисы вздрогнули, холст закручивается вверх, собранию открывается… Образ! Благоверного императора нашего Николая Александровича! Красные глаза, длинные зеленые усы, синяя борода и два загнутых фиолетовых рога. Сперва даже непонятно… Что за дерзость! …императору нашему Николаю Александровичу на супротивныя даруя… Андриевский величественно смотрит в зал. Мужики улыбаются. Почему улыбаются? Почему они улыбаются? Смотрят на сцену… И вдруг смешок, еще… Андриевский оборачивается — боже мой! — и одновременно из-за кулис выбегает Кияшко. — Опустить! Опустить! — кричит он и машет рукой… Терешкин отпускает веревку, задник стремительно раскручивается, и снова кипарисы и мраморная беседка. Отец Михаил и Беневоленский ретируются, на сцене главный священнослужитель на сегодняшний день — ротмистр Кияшко. Вся надежда теперь на Андриевского, один он может спасти положение, произнести речь, обрисовать момент, пробудить патриотизм… — Перед вами выступит ваш односельчанин Виктор Владимирович Андриевский… Не послушался Быстрова, приготовил речь — о свободе, о Демократии, о родине, самые роскошные слова подобрал. Итак, внимание… — Га-спа-да… — И замолкает. — Гаспада… Глаза Андриевского не отрываются от кого-то в зале. Славушка следует по направлению его взгляда… Да что же это такое? Быстров! Да как он может, что за безрассудство… Но какое великолепное безрассудство! В эту минуту Славушку вдруг озаряет, кого напоминает Быстров. До чего ж он похож на пушкинского Дубровского! Степан Кузьмич сидит в глубине зала у раскрытого окна и не сводит взгляда с Андриевского. Так вот они и смотрят друг на друга. Как хорошо, что Степан Кузьмич не смотрит на Славушку, вряд ли простит он ему зеленые усы и лиловые рога… — Говорите же, — негромко, но достаточно внушительно командует из-за кулис Кияшко. Легко ему командовать! А если Андриевский не может… Никогда еще Виктор Владимирович Андриевский не оказывался в таком ужасном положении. Он пропал! Двум смертям не бывать, одной не миновать, а он очутился между двух смертей, между Быстровым и Кияшко. — Гаспада… И захлебнулся. Единственное, что он может сказать: гаспада, я пропал! Но недаром он адвокат: обмякает, оседает и… падает в обморок. Хватается рукой за сердце и падает, но так, чтоб не очень ушибиться… — Воды! Воды! — кричит Ниночка Тархова. Но смотрят все не на Андриевского, а на Быстрова, и Кияшко смотрит со сцены, и кто-то наклоняется из-за кулис и шепотом объясняет, кто это, и Кияшко хватается за кобуру. Но тут мужиков точно ветер из окна пригибает, а сам Быстров в одно мгновение скрывается в просвете окна. Кияшко с револьвером в руке бросается к двери. Заперта! Бросается к другой. |
