...Итак, в Берлине его встречал Друг. Заимов знал его живым, веселым, общительным человеком, а на берлинском перроне не узнал его: он был угрюм, нервно напряжен, молчалив. Решив, что Друг, как всякий честный человек, встревожен происходящим в Германии, Заимов не стал ни о чем его спрашивать, и они направились в город.

Внешне Берлин, кажется, нисколько не изменился — Заимов увидел его знакомо грузным, каменно-серым, до блеска прибранным. Но, увы, это касалось только его внешнего вида. Совсем иной, незнакомой ему была толпа, другим было даже звучание улицы, другими были глаза людей. Все население как бы поделилось на две части: у одной — глаза выражали страх и покорность, у другой — пожалуй, у большей части, — в глазах была наглость, жестокость и еще что-то отвратительное, похожее на похотливость.

Они с Другом шли с вокзала пешком, и, чем ближе подходили к центру, тем все труднее им было разговаривать — навстречу и обгоняя их, по улице маршировали колонны мужчин, одетых в коричневую форму, с красными или черными повязками со свастикой на рукавах. Они шли с оркестром — бухал барабан, визжали флейты. Другие сами орали какие-то воинственные песни. А на тротуарах стояли берлинцы — у всех были умиленные лица. Даже у тех, глаза которых были полны страха и покорности.

Провожая взглядом орущую колонну, Друг сказал:

— Они все ошалели в предвкушении военных трофеев. Но я больше боюсь вот тех, перепуганных, они похожи на шакалов, — всего боятся, а к трупу бросятся первыми.

— А если победят не они? — спросил Заимов.

— Попробуй спросить это у них, станешь смертельным врагом. Только победа, обязательно победа, ничего, кроме победы.

— Неужели Гитлер за такой короткий срок успел приготовить сильную армию?

— Я ездил недавно в Мюнхен, — оглянувшись, ответил Друг. — Военные лагеря, аэродромы, казармы по дороге буквально на каждом шагу. Наци имеют все: и авиацию, и танки, и сколько хочешь солдат. Каждого в возрасте от восемнадцати до пятидесяти лет можешь считать солдатом. — В интонации, с какой говорил Друг, было что-то тревожное, раздраженное, будто он не просто рассказывал, но предупреждал его о чем-то.

Неделю Заимов занимался коммерческими делами. Сразу же возникла выгодная сделка — ему предложили оптовую поставку болгарского винограда для немецких госпиталей. Оптовый торговец фруктами, пожилой флегматичный немец, очень хотел оформить сделку, но требовал внести в условия свое право отказаться от своих обязательств в случае непредвиденных обстоятельств и не желал при этом назвать эти обстоятельства. Было совершенно ясно, что имел в виду его партнер, но Заимов хотел услышать это от самого немца.

— О каком винограде может быть речь, если война потребует всех наших средств? — сказал, наконец, немец.

Заимов согласился, сделка соответствующим образом была оформлена, и они, как заведено у коммерсантов, пошли в ресторан отметить соглашение. Разговор за столом не клеился. Немец отвечал на вопросы односложно: да, нет. И только после вопроса о семье он вздохнул:

— У меня два взрослых сына. В том-то и дело.

— Да, вам война опасна, — согласился Заимов.

— Она всем опасна, — тихо произнес немец. — Прошлая война разорила дело моего отца. Я начал с нуля.

— Я тоже знаю, что это такое, — сочувственно сказал Заимов. — Две раны.

— Странно, что сыновья говорят о войне как о празднике. Вся Германия точно сошла с ума, — угрюмо сказал торговец.