Подпоручик подумал, что Зиверт прав.

— Покумекай об этом, — продолжал Зиверт. — Ты включился в такие дела, когда рисковать из-за девки преступно. У тебя же есть благородный предлог — отец ее против, и ты не имеешь права и так далее... А вот комнату, где ты ее держишь, сохрани, она пригодится нам для того приватного дельца.

«Да, да, действительно, надо с этой блажью кончать и начинать жизнь по-новому...» — решил он.

Гаврилов дал ему три чистых бланка советского торгпредства в Берлине и один бланк Коминтерна — все фальшивые, наверно, из своих венских запасов. Кроме того, он дал «болванку» — так в этих кругах назывались «образцы», по которым стряпали потом фальшивые документы. В болванке были имена американских коммунистов: Рудберга, Форстера и Стоклицкого, и примерное содержание инструкции, якобы направленной им из Москвы.

— Эту болванку я сам хотел делать, а Зиверт приказал отдать тебе, — сказал Гаврилов и добавил: — Цена за все без запроса сто марок.

Согласились на пятидесяти.

Дружиловский пошел к себе в агентство и, запершись в кабинете, накатал «инструкцию Коминтерна» своим агентам в Америке об устройстве беспорядков. Машинистка Соловьева перепечатала ее на бланк. Перечитывая свое сочинение, он все-таки понимал, что выглядит оно не солидно — подозрительны и краткость и неконкретность инструкции, но больше он ничего придумать не мог и решил, — если поляки отвергнут его работу, он порвет, он больше не желает терпеть оскорбления.

Он не знал, как был нужен полякам даже такой документ. Дело в том, что польская военщина уже давно стремилась привлечь Америку хоть к какому-нибудь участию в своих антисоветских делах. Впрочем, эта идея муссировалась тогда не только в польских кругах. В немецких газетах тоже появлялись критические высказывания по поводу американского изоляционизма, который именовался то предательством Европы, а то и сговором американских толстосумов с большевиками. Во французской газете «Тан» была помещена карикатура, на которой американский дядюшка Сэм принимал из рук Ленина мешок с золотом. Под рисунком — слова дяди Сэма: «Дайте мне золото, и я прощу вам все».

Дружиловский позвонил Моравскому:

— Документ готов.

— Когда вы придете? — мягко отозвался Моравский.

— Когда вы будете один.

— Я все понимаю. Жду вас через час. Можете?

Через час Дружиловский вошел в знакомый кабинет и увидел рядом с Моравским Перацкого. Он уже хотел повернуть обратно, но подбежавший Моравский крепко взял его под руку и повел к столу.

Дружиловский сел в кресло, возмущенно глядя на Моравского, а тот дружески улыбался.

— Дело для нас свято, и вмешивать сюда эмоции глупо, — негромко сказал Перацкий.

Дружиловский, не оглядываясь, вынул из кармана документ.

— Именно то, что нужно, — бегло прочитав документ, сказал Моравский и отдал его Перацкому.

Внимательно прочитав, Перацкий поднял взгляд на Дружиловского.

— Великолепно! — произнес он тихо, точно про себя.

Дружиловский не шевельнулся.

— Надо только хорошенько подумать, куда и каким способом мы его двинем, — продолжал Перацкий, обращаясь к Дружиловскому, но тот молчал.

— Можете вы быстро сделать две фотокопии документа? — спросил Перацкий.

— Могу.

— Впрочем, нет, — продолжал Перацкий. — С этим документом вы сейчас же пойдете в американское консульство. Там работает ваш русский, некто господин Гамм.

— Петр Александрович? — механически спросил Дружиловский.