– Хорошо, – помедлив, согласился Качанов, – не беспокойтесь, я не буду мешать.

Кирьянов поблагодарил Бориса Михайловича и поднялся с места.

– Мы будем держать вас в курсе, а пока начнем готовить операцию, – подполковник вопросительно посмотрел на меня, но я попросила друга дать мне еще несколько минут.

– Хорошо, я подожду в машине. До встречи, Борис Михайлович.

Когда дверь за Володей закрылась, я достала из рюкзака дневник, который мы с Иваном нашли у Коневой.

– Это дневник, которым Лариса Ильинична пыталась вас шантажировать.

– Надо же, вам все же удалось его найти, – грустно улыбнулся Качанов, – а я-то думаю, почему она больше не звонит?

– Содержание части записей вам, думаю, знакомо, – сказала я.

Борис Михайлович молча кивнул и подтянул к себе потрепанную тетрадь.

– Мне все равно, что там написано. Как я уже говорил, главное, это писала моя дочь… – начал он, но я прервала его, положив руку на обложку.

– Я бы не хотела, чтобы у вас осталось неправильное впечатление об этой тетради. Если вы откроете дневник, то увидите, что в нем не хватает страниц. Конева вырвала эти страницы, потому что в случае, если бы она продала документ какому-нибудь изданию, большого скандала бы не получилось.

Я достала из рюкзака несколько листков, исписанных с двух сторон.

– После того как я просмотрела дневник, листы и почерк мне показались знакомыми. В первый наш визит в квартиру Алены Иван по моей просьбе сфотографировал ворох бумаги, лежавший у письменного стола вашей дочери, и я изучала эти фото в процессе работы. Правда, вначале страницы с записями не привлекли моего внимания – больше заинтересовали рисунки. Но на днях я забрала всю эту кипу бумаг домой и, подробно рассмотрев, увидела, что в ней есть вырванные страницы из дневника. Лариса Ильинична просто бросила их в комнате, даже не удосужившись уничтожить. Вот они, – я протянула Качанову тонкую стопку листов через стол. Тот осторожно взял ее и, не сдержав эмоций, вытер из уголков глаз набежавшие слезы.

– Мне пришлось прочитать все, что Алена написала, вы уж простите. Но думаю, вам не будет так горько, когда вы прочтете вырванные отрывки. Ваша дочь сожалела, что сгоряча написала о вас плохо, и упомянула о том, как сильно любит вас и как благодарна за все, что вы для нее сделали. Правда, есть еще один недостающий лист – в середине тетради. Думаю, его вырвал Иван. Пока я отвлекала Коневу, он достал дневник из тайника. Наверное, пролистал и нашел неосторожное упоминание о себе.

Воцарилось тягостное молчание. Убитый горем отец растерянно перебирал тетрадные листы с последними словами, которые дочь написала при жизни.

– Что теперь будет? – наконец спросил он.

– Теперь мы его поймаем, – просто ответила я.

* * *

Когда я вышла на улицу, оставив Качанова наедине с его печалью и бутылкой коньяка, дождь уже закончился, и в придорожных канавах залегли теплые глубокие лужи. Кирьянов сидел в своей машине и разговаривал по телефону. Заметив, что я вышла из здания, он сдвинул бумаги на переднем сиденье и знаком велел мне сесть рядом.

Я забралась в салон и, ожидая, пока подполковник закончит разговор, залезла в телефон. На экране мерцало уведомление о новом сообщении.

«Не могу дождаться».

Вздохнув, я отбарабанила ответ: «Я тоже», снабдив его смайликом-сердечком.

Кирьянов положил трубку и обернулся:

– Ну что, мать, готова?

Я пожала плечами.