– Точно. Посмотрим, как ускорить ваш отъезд, и про дорогу подумаем. Купим на рынке вам тулупы. А то пока доберетесь, и правда снег уже пойдет. В степях на Волге или Дону будет холодно.

– Согласен.

– Марат, у меня к тебе необычная просьба есть, – начал, помявшись, Петр Христианович.

– Слушаю тебя, князь.

Брехт рассказал о своей задумке. Кавказский князь долго стоял молча, никак не выражая своего мнения. Потом посмотрел на своих притихших воинов. Вздохнул.

– Мне это не нравится. Так себя мужчины не ведут, – Марат почесал кончик носа. – Но я тебя понимаю. Эти твои враги не мужчины. Это подлые твари. Почему ты не хочешь, Петр, просто их убить?

– Мне нужно, чтобы они сказали эти слова и чтобы после этого их не смогла допросить полиция, – повторил Брехт.

– Нет, это я понял, не понял почему. Они должны сказать ложь?

– Нет, они скажут правду, но они не подтвердят ее на допросе, и вся затея рухнет. И это очень плохо отразится на мне и на жизни десятков тысяч людей. В том числе и черкесов с кабардинцами.

– Эх. Плохо. Почему нельзя все сделать честно?!

– Нельзя, – Брехт уже думал, где взять других исполнителей для своего плана, про Тихона подумал, но отбросил эту мысль. За убийство дворянина, да еще при таких обстоятельствах, конюха крепостного точно закатают в Сибирь. И тут даже Брехт не поможет.

– Хорошо, Петр, мы сделаем это. Надеюсь, ты прав, и мы не замараем своей чести… и ты тоже.

– Спасибо, Марат. Ты даже не представляешь, как это важно для страны. И для вас.

– Я сказал, мы сделаем. А теперь иди к себе, я буду говорить с аскерчи. Не просто это будет объяснить им.

Событие двадцать шестое

Лучшее в жизни мы приобрели благодаря терпению.

Надо же, тут, оказывается, вам не там. За князем фон Витгенштейном приехал на роскошной карете его секундант граф Шереметев.

– Петр Христианович, может, вы все же помиритесь? – заканючил он почти сразу, как тронулись.

– Как звать этого поляка? – поправляя доломан, задравшийся при посадке в этот гроб на колесах, спросил Петр Христианович у бывшего сенатора, а ныне заслуженного пенсионера.

Карета была эдаким «Роллс-ройсом» начала девятнадцатого века: позолоченная, вся в резьбе снаружи и в бархате красном и парче внутри. Дорогой гроб.

– Кшиштоф Павел Волк-Ланевский, – буркнул Николай Петрович. Переживал. Может, и за самого Витгенштейна, но что-то Брехту подсказывало, что больше за будущую жену свою Прасковью Жемчугову. Не будет Брехта, и кто ее лечить будет?

– Николай Петрович, обрадовать вас хочу. Я не успел вам вчера сказать: император одобрил пребывание Прасковьи Ивановны вместе со своей сестрой в деревне у меня. А Елена Прекрасная даже обрадовалась. Это и понятно, с товарищем по несчастью переживать это несчастье проще.

– Премного благодарен, Петр Христианович, я и не сомневался в вас. А вот теперь тяжело на сердце, не нравится мне эта дуэль, а ну как…

– Николай Петрович, а вы с обер-полицмейстером договорились?

– Ни за что не хотел Павел Никитич в этом участие принимать. При его-то должности. Еле уговорил его. Он вообще арестовать вас с поляком этим хотел. Очень ругался.

– Поверьте, дорогой Николай Петрович, он после дуэли будет вынужден поменять свое мнение. Еще и рад будет, что лично при ней присутствовал.

– Да ладно вам, Петр Христианович, что такое должно произойти, чтобы этот безупречный служака обрадовался дуэли? Да еще с вашим участием, при том, что вы сейчас императору нашему как воздух нужны.