– Ясно. И документов у тебя тоже нет с собой, конечно же.

– Натюрлих.

– Давай быстро и в двух словах.

– Ну… Лазарик позвонил пару часов назад, помираю, дескать, и трубку повесил. Я – к нему. Он лежит весь в кровище и не дышит. Я, натурально, «скорую» вызвал, ментов, так, мол, и так. Все вместе и приехали. А он, гад, лежит носом в подушку, по пояс голый, и то ли живой, то ли нет… Ну, труп трупом. Врачи к нему – пульс на шее щупать, а он ни с того ни с сего вдруг: «Какого хера?..» И доктору – в дюндель, тот еле увернулся. Ну, тут менты врачей в сторонку – дескать, кто это, мол, вас так и почему в комнате разгром? И это кто такой? Вы его знаете? А сами в меня пальцем тычут. Короче, его на «скорой» увезли, а меня сюда. «Зачем, – говорят, – ты его убить хотел?» Я им: «Так я же сам всех вас и вызвал!» А они: «Конечно. Ты же у нас самый умный…» А? Представляешь?..

– Представляю. А откуда Лазарского увезли?

– Так с Черной речки же. Со старой квартиры.

– А как он вообще в Питере оказался?

– Подшиваться приехал. Петя, мне говорить долго нельзя, я же прямо из камеры по трубке, еще застукают. Ты его через справочное «скорой» найди и приволоки сюда. А то я не знаю, во сколько у них здесь смена караула, меня же еще ночью привезли. Утром новая смена заступит, меня оформят и… это самое…

– Ладно, все. Жди. Да, а где ты, в самом-то деле?

Гурский назвал номер отделения милиции и отключил телефон.

Глава 3

Лежащий до этого момента неподвижно в дальнем углу нар обитатель камеры, которого Адашев-Гурский, исходя из его размеров, принял за ребенка, приподнялся, перебрался поближе и, оказавшись достаточно взрослым мужчиной-лилипутом («маленьким» надо бы его называть, как именует сам себя этот народец), тем не менее совершенно детским голосом сказал:

– А мне бы можно… позвонить? Только я кода Пензы не знаю. А вы не знаете?

– Не знаю, – сказал Гурский.

– А мне и звонить-то некому, – сказал тот, что докуривал сигарету. – Слышь, мелкий, а ты чего – из Пензы?

– Из Пензы.

– А сюда чего приперся?

– Пальтишко хотел купить.

– Купил?

– Опять не успел, – вздохнул маленький.

– Бедолага… Братан, дал бы еще закурить, а?

Александр протянул пачку.

– Спасибо, братан. Ты это правильно, ты так на том и стой: я не я и хата не моя. А то им, знаешь… им только слово скажи, навесят столько, что… У тебя ходка первая?

– Ну… вроде да.

– Еще ничего. На крайняк – непредумышленное, пятерик от силы. А если этот твой терпила выживет, то всяко химия, жить можно. Как себя поставишь, конечно. А на хате до суда матом не ругайся. Тюрьма этого не любит.

– Да не трогал я его.

– А я и говорю – на том и стой. Не трогал – и шабаш. Пусть сами маракуют. Им только слово скажи. Вообще молчи, понял? Если сможешь, конечно. Пусть сами доказывают. Презумпция невиновности, слыхал?

– Слыхал.

– Ну вот. А я… трояк отмотал, ну, по бакланке, не скрываю, двести шестая голи-мая, ну там, с нанесением тяжких телесных, и все такое, трояк – это еще ничего, могли бы и больше. Ну, отмотал, откинулся, ну, думаю, – все, больше на кичу не пойду. Нахлебался, хватит. А чего? Вышел, к мамке прописали, все честь честью, но работать-то где? Мыкался, мыкался, да еще я ж под надзором.