Вот и объяснение, подумал Андрей. Кима увидела в Андре того зловещего исполина, нагнавшего на неё столько страха в юные годы. Что ж, едем дальше!

«Маленькое сморщенное существо почему-то не казалось ей уродливым. Кима смотрела на него с неясным удовлетворением и тихой спокойной радостью, уже забыв о яростной боли, недавно раздиравшей тело. Когда она прижимала к груди этот крохотный комочек плоти, внутри что-то странно и тепло шевелилось…

А потом милое существо вдруг исчезло, оставив в душе боль и печаль. Но тосковала Кима недолго: всё тот же безотказный инстинкт самосохранения помог забыть и это».

Всё это интересно, думал Андрей, и я почти уверен, что не путаю хронологию, но каким образом определить интервалы между этими событиями? А ведь это может быть важным!

«Дети. Их было много, они поступали в Питомник главным образом из столичных родильников, и каждый напоминал Киме о чём-то смутном, будил в душе тоскливую нежность. Вместе с детьми прибывали и почему-то неприятные ей кормилицы, в меру заботливые, мясистые и туповатые, постоянно что-то жующие. Они обслуживали сразу по нескольку младенцев, из которых ни один не был им родным, потому что их уцелевшее после отбраковки потомство направлялось обычно в питомники разрядом пониже. Отбыв положенный срок, кормилицы возвращались в Столицу – „на подзарядку“, как острили монахини, стерильные со дня принятия сана.

Вероятно, Кима была идеальной опекуншей, не позволяя уплыть на сторону ни крупице из выделяемых Питомнику средств, жестоко карая проворовавшихся монахинь и строго контролируя выполнение всех оздоровительных процедур, предписанных Уставом. Но в остальном рутина монастырской службы была ей в тягость, и Кима не стеснялась перекладывать на плечи Старших Служительниц основную тяжесть забот по поддержанию порядка в монастыре и распределению по кельям воспитанниц Питомника, достигших возраста послушания, и сохранению – до положенного срока – невинности этих шустрых и жадных до жизни послушниц, осаждаемых охочими до запретного плода монахами, решавшимися иногда – с риском оскопления – на прямое нарушение Воли».

Со смешком Андрей вспомнил тонкоголосого предводителя охранников. Вот и ещё один кубик стал на место.

«Так она и жила: подстраиваясь под главенствующий образ мыслей, доверяясь утренним гипноснам, не возражая и не сопротивляясь, хотя многое в этой жизни её коробило, а кое-что и пугало. Но даже себе она в этом не признавалась, избегая задумываться, комфортом защищаясь от неудовлетворённости, услаждая себя чем только можно – лишь бы как-то скрасить своё бесконечное одиночество в толпе. Редкостная приспособляемость мирила Киму с животным эгоизмом окружения, со всем непостижимым и чудовищным, что творилось вокруг. Укрываясь за привычной маской, она смотрела на мир сквозь узкие прорези и видела только то, что хотела, что могла выдержать её тоскующая, несмотря ни на что, душа».

Андру бы это показать, вздохнул Андрей. Ему тоже не вредно узнать, что жертвы бывают и вполне благополучными с виду.

Ну, а теперь, под занавес, самое интересное:

«Но иногда, будто чудовище из океанских глубин, всплывал в её сознании страшный образ исполина, звучал его мощный голос и врывались леденящие душные испарения. В ужасе Кима забивалась в самые дальние уголки сознания, не зная и не желая знать, что происходит сейчас с её горячо любимым, не однажды поруганным телом. И возвращалась, только когда чувствовала, что Тот, ужасный и неодолимо могучий, уходил и пропадало в душе жуткое ощущение смердящего холода. По возвращении она встречала перепуганные взгляды подчинённых, узнавала о чудовищных и невероятных своих поступках – во главе вырвавшихся из Башни, озверевших от длительного безделья храмовников – и об отданных ею распоряжениях, потому что Старшие Служительницы немедленно и исправно повторяли эти никогда не произнесённые ею фразы».