— Вот поэтому фрицы и бьют вас, как детей… потому что вы дети и есть, — младший политрук уходит с поникшей головой. Мои бойцы улыбаются снисходительно.

Но проблему решать придётся. Запрыгиваю в штабной вагон. Через минуту бронепоезд приходит в движение. Не прямолинейное по рельсам поначалу. Раздаётся свисток, охрана возвращается из леса, младшего политрука сажают на платформу. Бронепоезд расцепляется, ни к чему его весь тащить, нам только гаубичной батареи хватить. Несколько вагонов с зенитными платформами и вторым локомотивом отцепляются и остаются на месте. Гаубичная часть, — впрочем, ещё один зенитный вагон сразу за тепловозом, — медленно продвигается вперёд.

Когда лес становится разрежённым, мы с Сергачёвым достаём карту.

— Попробуй вслепую, майор, — решать проблему надо, хозяева из-за неё на рандеву опаздывают, скорее всего.

Изучаем карту. Дальнобойность известна, корректировщики огня на высотах, по примерному радиусу воздействия можно прикинуть за каким холмом прячутся фрицы со своими миномётами.

— Два места вижу, где они могут быть. Могут быть и дальше, но там неудобно, — говорит Сергачёв. — Надо ведь телефонную линию вести…

— А если по радио связываются?

— Вообще хорошо, — Сергачёв снимает телефонную трубку. — Дима, послушай эфир. Немецкий корректировщик может работать.

Пока связисты закидывают невод в эфир, Сергачёв высылает своего корректировщика. Троица бойцов бежит к краю леса, разматывая за собой катушку провода. Ещё через четверть часа Сергачёв выясняет, что ничего подозрительного в эфире нет, и начинает работу.

На стороне артиллеристов всё выглядит не интересно. Сноровистая, привычная работа. Интересно сейчас немцам, если мы их достали. Дрожит земля, свистят осколки, навевая смертную тоску. Сверху сыпятся комья земли, душу затапливает страх. В такие мгновенья остро чувствуется, как прекрасна жизнь. И как ужасен 152-миллиметровый фугас.

Сергачёв последовательно обрабатывает обе ближние низинки, не забыв выпустить несколько снарядов по местам вероятного положения корректировщиков. Потом опять свисток, сбегается охрана, батарея на платформах втягивается обратно в лес. Фрицы заткнулись.

Бронепоезд с удовлетворённым лязгом воссоединяется, и только сейчас из леса подходят свои. Троица диверсантов. Я был прав, Рокоссовский занимался личным составом, для которого миномётный удар оказался болезненным сюрпризом.

Рокоссовский

18 июля, пятница, время 21:40.

Бронепоезд «Геката», Полесье к югу от Пинска.

Уже темнеет, разгрузка эшелона с боеприпасами и продовольствием заканчивается. Небольшая кучка беженцев размещена. Мне главное быстро сбросить груз, поэтому ящики и мешки складируют рядом, метрах в десяти под деревьями. Растащут за ночь. Продуктов на такую могучую кучку — кот наплакал, но…

— Организуем постоянный подвоз, Константин Константинович, — хотел было назвать его по настоящему отчеству, «Ксаверьевич», но не стал. Не знаю, как воспримет.

Рокоссовский — красавец мужчина, поляки внешне фактурная нация. Что мужчины, что женщины. Пожалуй, он даже моего Копца переплюнет в благородном деле охмурения слабого пола. Если захочет. Цвет глаз не могу определить. Морская вода на глубине несколько метров очень похожа.

Мне теперь думать, на кого и как свалить обеспечение таких масс войск. Сравнительно со всем фронтом вроде и не величина. Но довольствие моих войск давно расписано и распланировано, за сотни километров могут эшелоны с мукой и пшеном подогнать. А потребности Рокоссовского на ближайшие колхозы раскидаю.