Ребята правы, это военная тайна, но папа! Как он мог так подло обмануть её? — возвращаясь домой, девочка чуть не ревела…

«Господин генерал, молчать!», — приказываю себе, воочию представив себе эту историю со слов супруги. Очень хочется ржать, но нельзя, не педагогично. Завидую Борьке страшной завистью, тот не стесняется. Нет, ну, каковы детишки! Взяли и расписали всё моей глупой дочке на раз-два. Я даже расстроен, что она такая глупенькая. Будем верить, что поумнеет.

И что теперь с ней делать? В моём времени как-то всё скатывается к положению, когда что бы ни произошло, дети ни в чём не виноваты. Слава ВКП(б), здесь не так. Ребёнок, не ребёнок, накосячил — отвечай. Адочка накосячила, причём два раза подряд. Сначала выпытывала военную тайну, спекулируя на отцовской любви, а потом растрепала её всем подряд. Но этого мало! Ещё и на меня обиделась.

Обожаю бывать дома. Такие маленькие, хоть и животрепещущие проблемы, которые к тому же можно спихнуть на других. И здорово отвлекает от настоящих генеральских проблем, от которых надо отдыхать хоть немножко.

Генерал мой помалкивает и вроде размышляет, не выпороть ли дочку. Очень не хочется ему, но он военачальник, а любой командир должен быть готов наказать подчинённого вплоть до трибунала и расстрела на месте. Но нет, я не сторонник таких радикальных методов. Растить детей надо бережно и продуманно, как экзотические цветы. Примерно знаю, что надо делать.

За ужином задумчиво говорю:

— Как бы меня не арестовали и не выгнали из генералов…

Дочка на меня не смотрела, всё дуется, поэтому не заметила, как я подмигнул жене. Борька сигнал перехватывает и ухмыляется.

— Что-нибудь случилось? — Шурочка совсем не актриса, но мне и дежурного вопроса хватит.

— Ада сказала одноклассникам, те расскажут родителям, братьям, сёстрам, — объясняю, в перерывах между поеданием вермишели, политой соусом и украшенной двумя котлетами, — завтра их родители пойдут на работу и поделятся новостью там. Через неделю будет знать весь Минск. А потом мне позвонят из Москвы и спросят о причине распространения каких-то глупых слухов, вызывающих панику.

Приступаю к котлетке, делая вид, что не замечаю заалевших кончиков ушей дочки. Строго смотрю на Борьку, не время смеяться, друг мой, дело серьёзное.

— Они никому не скажут, — глядя в тарелку, бурчит Адочка.

— Ты уверена? Ты им доверяешь? — участливо спрашиваю я. Дочка кивает. И вот тут я наношу такой удар, что аж мой генерал ёжится. Но не осуждает, нет.

— В тебе я тоже был уверен. Тебе я тоже доверял. И что получилось?

Всё время рвущуюся у Борьки наружу ухмылку, будто резко подрубают под самый корень. Жена на мгновенье замирает и с огромным сочувствием глядит на Аду.

— Ты меня обманул!!! — прямо вопль души рвётся из дочки.

— С чего ты взяла? — удивляюсь с предельной искренностью, — откуда я знаю, какие секреты тебе захотелось выведать? Может я про… но нет, не скажу. Это всё военная тайна, а ты уже доказала всем, что ты — не Мальчиш-Кибальчиш, ты сразу всё всем расскажешь. Тебя даже пытать не надо и подкупать, как Плохиша.

Задумчиво наблюдаю за вылетающей в слезах и соплях дочкой. Автоматически придерживаю рукой супругу.

— Сиди. Пусть проплачется, после утешишь.

Доедаем ужин молча. Никому не хочется говорить. Семье генерала кажется, что происходит нечто ужасно неприятное. До чего же они все наивные и непуганые. А я давно уже раскидал в голове все сектора обстрела из моего дома, точки, где лучше всего разместить снайперов, пулемётчиков. Да за весь квартал и город давно думаю. Всего через несколько месяцев весь Минск может ухнуть в пучину беспощадной резни.