— Пичугин!! — орал по связи Быстроглазов. — Что там у вас?!! Где Шильцов, мать вашу ёп!! Почему он не выходит на связь?!!

Пичугин пялился в прибор ночного видения, но ничего не видел. Его вырвали из глубокого и тяжелого сна, и он никак не мог сфокусировать зрачки. Гарнизон дрался с ночью все отчаяннее. Молчание и бездействие командира бойцы воспринимали как одобрение их бурной самоотверженности. А может быть, Грызача уже убило? Может, на «точке» не осталось ни одного офицера, ни одного прапорщика?

Быстроглазов до хрипоты сорвал голос.

— Кондрач!! Кондрач!! — вызывал он сержанта, отделение которого стояло в охранении на противоположном склоне «точки». — Доложи о противнике!! Ты слышишь меня? Какая численность противника?.. А куда ты пуляешь, чучело ты ватное! Сколько ориентировочно духов на твоем направлении?.. А кто знает, Кондрач? Может, бабушка твоя знает??

Неузнаваемый в «гражданке» Шильцов подскочил к двери, которую уже был готов выломать Грызач, и тотчас схватил начальника гарнизона за капюшон маскировочного халата.

— Эй, братишка, мы так не договаривались! — сказал он, с трудом балансируя на тонкой грани между открытой агрессией и доброжелательностью.

— Руки убери! — вяло огрызнулся Грызач. — Это не твое дело. Иди в БАПО. Здесь я начальник!

— Отцепись от медсестры, парень, — недобрым голосом потребовал Шильцов.

— А я ее хоть пальцем тронул? — начал распаляться Грызач и толкнул Шильцова в грудь. — Я что-нибудь ей сделал? Ты чего тут, плядь, права качаешь, а? Топай к своим балалаечникам и скажи, чтоб заткнулись. А то я уже оглох от их стрельбы!

И уже с силой дернул за ручку двери.

— Ниязов! — крикнул Шильцов.

— Я, товарищ старший лейтенант! — отозвался боец и выпятил впалую грудь, выказывая готовность выполнить приказ, хотя дай ему сто, двести или тысячу рублей, никогда не угадает, какой именно приказ поступит. Шильцов — без формы, в джинсах и батнике, худенький, стройненький, какой-то совсем невоенный, а этот второй — в обгоревшем тряпье (фиг знает, какое у него звание, потому как ни погон, ни петлиц), и они о чем-то непонятном спорят, толкаются, кряхтят. А ему, Ниязову, что делать? Он уже один раз наделал, да так наделал, что весь гарнизон лупит изо всех стволов, аж уши закладывает.

— Ты меня своим бойцом не пугай! — пригрозил Грызач. — Я сейчас караул в ружье подниму и тебя под арест, на куй! Я не знаю, кто ты такой. Где твои документы? Может, ты душара? Или натовский шпион?

Быстроглазов терзал свои распухшие за день ноги, напяливая на них ботинки, и одновременно с этим кашлял в микрофон радиостанции:

— Пичугин, блин… Пичугин… кхы-кхы… Я не знаю, что с тобой сделаю… кхы-кхы… Где Шильцов? Его убило? Ты наблюдаешь противника или нет?

— Немного… человек пять… или пятнадцать… — врал Пичугин, всматриваясь в зеленую кашицу прибора ночного видения. Навел прицел на середину обгрызенного дувала и долбанул по нему осколочным снарядом. Херак! — и полетели во все стороны куски засохшей глины. — Сопротивление противника сломлено…

Прапорщика подташнивало. Самогонка пошла плохо, да и накурился он на ночь до одури. Быстроглазов, этот интеллигент вшивый, тоже на нервы действует. Суетится, бздит, орет. Где Шильцов, где Шильцов? В фанде! Переоделся парень в приличный костюмчик и пошел к медсестре, чего тут непонятного. А чего добру пропадать? Пока ухажер в отпуске, не простаивать же такой красавице?

— Разрешите подавить разрозненные силы бандформирования беглым огнем? — запросил он Быстроглазова.