Быстроглазов так и не смог натянуть ботинки и вывалился из бронетранспортера босиком. По острым камням идти было больно, он кряхтел, ругался, переваливался, как перекормленный селезень. Подходя к бронетранспортеру или боевой машине пехоты, он бил по броне булыжником до тех пор, пока стрельба не затихала и из люка не высовывалась голова наводчика.

— Ты по кому стреляешь, сынок?!

— Так… это… все открыли огонь…

— Ты противника видишь?

— Противника?

Сержант Селиванов с началом стрельбы первым делом позаботился о своей парадке. Он вывернул ее наизнанку, упаковал в полиэтиленовый пакет и спрятал под койкой — на тот случай, если какой-нибудь долбоеб шарахнет по палатке из миномета. Дембель на носу, и что потом делать? В майке домой ехать? Орден он свинтил, завернул в кусок фланелевой ткани и положил в нагрудный карман. Это была для него самая ценная вещь. Это была молчаливая правда о его службе в Афгане. Орден давал привилегию ничего не рассказывать, ничего не доказывать, не стучать себя в грудь кулаком, не убеждать окружающих в том, что ты не трус и не слюнтяй, что ты смотрел смерти в глаза и она не сломила тебя. Орден априори придавал качество настоящего мужика, храброго парня, отважного бойца. Орден — все равно что крылья для птицы. Все равно что рыцарские доспехи. Все равно что царская корона. В Союзе без ордена — как голый, такой же, как все.

Схватив автомат и пару связанных изолентой магазинов, он побежал на линию огневых позиций, к своему взводу, но остановился, услышав, как его криком зовет Грызач.

— Селиванов! Первое отделение сюда по тревоге, живо!! — надрывно кричал Грызач, прижимаясь спиной к двери «офицерского общежития». — Всех в ружье!! Бегом!!

Шильцов, подпирая край двери плечом, в свою очередь скомандовал Ниязову:

— «Триста шестнадцатую» бээмпэшку сюда! Немедленно! Передай, что я приказал сняться с позиции, — и гони ее сюда!!

Боец таращил глаза на командира, пытаясь понять, что за фигня происходит и чем все это закончится. Он помедлил, очень надеясь, что Шильцов сейчас отменит свой приказ, скажет: «Ладно, я передумал», но старший лейтенант зло прикрикнул:

— Я же сказал — бегом!!

— Селиванов!! — завопил в ночь Грызач, стараясь не уступать Шильцову. — И АГС сюда!! АГС не забудь!!

— Понял! — отозвался из темноты Селиванов, хотя он, как и Ниязов, тоже ничего не понял. Что это задумал командир? На кой хрен тащить с позиций тридцатикилограммовый станковый автоматический гранатомет?

— Ты доиграешься, — предупредил Шильцов. Он был трезв и понимал, что дело принимает серьезный оборот.

— Я начальник гарнизона! — размахивал руками Грызач. — И применяю вверенную мне власть по законам военного времени!

— Ты нудак, — высказал иную точку зрения Шильцов.

— Последний раз предупреждаю, парень… — процедил Грызач и схватил Шильцова за тонкий воротник батника. — Ты меня лучше не зли…

Шильцов ударил по его руке. Ткань батника треснула, пуговицы разлетелись по сторонам.

Кроша камень, «триста шестнадцатая» БМП кружилась на месте, разворачиваясь стволом к гарнизону. Ослепляя светом фары задымленные позиции, машина с грохотом стала карабкаться по каменистому склону на макушку горы. Ниязов едва давил на педаль газа, ехал очень медленно и часто останавливался, чтобы ненароком не раздавить кого-нибудь. Два бойца, сидящие на передке, крутили головами, переглядывались и пожимали плечами.