Серафин жил в маленьком дешевом пансионе поза­ди площади Реаль, в грязной и душной комнатенке. На стене — дюжина журнальных вырезок и фотография беркута, величественно парящего в небесах. Войдя, Се­рафин швырнул саквояж на пол, зажег лампочку на стене и повалился на диван, рыча как собака. Разгова­ривать ему больше не хотелось. Вытянув руку, он вклю­чил маленький телевизор, на экране появилась наби­тая людьми площадь и обезумевшие, вспотевшие ло­шади. Телевизор и стоящий прямо напротив него холодильник угрюмо смотрели друг на друга, ощети­нившись грозной батареей пивных бутылок. Марес вышел в туалет. Серафин пробормотал что-то о бутыл­ке «Тио-Пепе», которую он держал в холодильнике к приходу Ольги, но когда Марес вернулся, он уже спал. Его лохматый парик съехал набок, повязка сползла на лоб, а одна бакенбарда — к носу. Он казался не пьяным, а измученным или избитым до полусмерти. Над его помятой физиономией витал призрачный облик суро­вого сутенера из Кадиса, человека, которым он безус­пешно пытался стать хотя бы на одну ночь. «Что я здесь делаю, — спросил себя Марес, — какого черта мне да­лись болезненные кошмары несчастного одинокого горбуна?» Ему вспомнилась сеньора Гризельда, ее то­ропливые волнующие поцелуи с привкусом йогурта.

Он тронул Серафина за плечо и прошептал:

— Эй, одолжишь мне твой костюм? — Он не был уверен, что его слышат. — Давай напугаем эту суку. Я знаю, где она околачивается со своим сутенером.

— Брось. Зачем? — вяло отозвался Серафин.

— Надо проучить ее за то, что она тебя подставила. Я все устрою.

Горбун не шевельнулся. Марес снял с него повязку и парик, бережно оторвал усы и бакенбарды. Потом ста­щил жилет и черную рубашку и положил их на сакво­яж. От вещей разило баррехой. Из крошечного оконца, выходящего на улицу Видре, доносился шум веселья с площади Реаль. Марес разглядывал кудрявые бакен­барды, которые держал в руках. Их шелковистая по­верхность напомнила ему обжигающий лобок Нормы, он почувствовал комок в горле и ощутил невыноси­мую жалость к себе.

Он осторожно приложил бакенбарды к вискам, внимательно посмотрел на пустую стену, словно там висело невидимое зеркало, и повернулся сначала в фас, потом в профиль. Усы с бакенбардами послушно и мягко прилипли к коже, словно с нетерпением жда­ли слияния с нею. «Под этим париком у меня мозги расплавятся», — подумал он неожиданно трезво. Он снял старый плащ, водолазку и надел рубашку с жиле­том. В это мгновение он почувствовал дурноту, присел на краешек кровати, и его стошнило. Неожиданно ли­цо его преобразилось: красные, обветренные губы, собачья тоска в глазах, безнадежная и отчаянная, — ничего человеческого...

Он открыл холодильник, отхлебнул глоток ледяно­го «Тио-Пепе» и почувствовал себя гораздо лучше. За­тем неторопливо присел, ощупывая пустоту вокруг, и взял саквояж, который поджидал его в темноте. «Обувь, чищу обувь!» — призывно загнусавил он голоском Се­рафина из глубин воображаемого зеркала.

18

Сгорбившись, с саквояжем в руках Марес направился к площади Реаль и вошел в пивную. От лохмотьев горбу­на несло баррехой.

— Обувь! Чищу обувь! — заголосил он, вживаясь в новую роль.

Заведение было забито до отказа, сквозь пелену табачного дыма и чад жаровен виднелись карнаваль­ные маски и капюшоны. Как он и предполагал, Ольга сидела за столиком в глубине зала с долговязым блон­дином.

Он узнал ее, хотя ее лицо скрывала серебристая маска. Сгорбившись, Марес протиснулся сквозь тол­пу, причитая разбитым голоском: «Обувь! Чищу обувь!»

Подражание голосу Серафина оказалось столь удач­ным, что Ольга, еще не видя его, насторожилась, глаза ее тревожно забегали, отыскивая кузена среди толпы.