| Никто ТУДА возвращаться не собирается. - По вагонам. В путь. - Бормочу я и не узнаю своего голоса. Жалкое, сиплое, морально уничтоженное существо, а не боевой адмирал. Надо взять себя в руки и добавить что-то гордое, вроде: «Они всегда будут жить в наших сердцах!» или «их смерти не напрасны, дело анклава - живо!». Но нихрена не получается. Не умею я красиво излагать… то есть врать. Ветер разнёс высказанные слова и народ потихоньку тесниться к розовому вагону, не забыв кинуть по горсти земли на каждый из холмиков. Просто память, знак уважения, честь, в конце концов. Нам нужны любые ритуалы, чтобы каждый знал, что его так же не забудут, и люди повторят его имя, когда падёт в этом суровом мире. Богдан, Ленка и Брусов задержались дольше прочих, остановившись рядом со мной. Все скрылись в вагоне, когда мы остались под чистым небом вчетвером. - Помянуть бы надо, - вздохнул Богдан и с надеждой посмотрел на представителя медицины. - Да нечем. - Если только на четверых, - совсем тихо обронил доктор, намекая на небывалого дефицита медицинский спирт. - А то придётся делить по напёрсткам. - Я пас, - обронил я ещё прежде, чем понял, о чём они вообще. Состояние какое-то было, словно летал в прострации. Пограничное. Ничего не хочется. Если ещё и напиться всему начальству, то прочий народ почувствует себя обделённым. - Я тоже, - добавила Ленка. - Идите, закройтесь в «лазарете». Только не шумите. Пока старший недоступен, - она посмотрела на меня, махая перед глазами, - я главный экзекутор. Накажу. - Начальство не наказывает, начальство наносит превентивные удары, - вздохнул Богдан, обнимая Брусова за плечи и увлекая к вагону. Хорошо, что старший лейтенант не стал смотреть в глаза, намекая на то, что должны сесть друг напротив друга, налить и пить, не закусывая. Должны прокручивать в голове всё, что произошло от выхода из схрона до последних метров у вагона. Не могу. Не сегодня. Иди с доктором. Он наш психотерапевт. Пусть работает. Бессмертных с Брусовым удалились. Мы с Ленкой запрыгнули в камеру обеззараживания. Она стояла нерабочей. Розовый вагон вообще наполовину опустел. Прошлый день порядком разгрузил вагон, убрав новенькие рельсы, шпалы. Теперь в вагоне было что-то вроде беседки. Часть народа и осталась здесь, засев поверх плотно уложенных рельс и негромко переговариваясь. Капитанша лишь прикрыла внутреннюю дверь, отсекая их от нас в «тамбуре». Мы присели на край вагона, свесив ноги и отложив АКМ и СВД в сторону. Я приблизил рацию к уху и коротко обронил: - Трогай, Кузьмич. - Хорошо, Василь Саныч. Поезд качнулся, и шпалы замелькали перед ногами. Ленка положила ладонь на мою руку, чуть сжала, словно пытаясь через прикосновение придать уверенности, забрать тоску. Я взял её пальцы. Тёплые, не по-солдатски нежные. Хорошо ощущать в руках что-то кроме автомата. Вдруг стало чуть теплее. Словно тепло природы только-только проникло под кожу. Я вздохнул и обнял Лену, прижимаясь плотнее. Она склонила голову, положив на плечо. Оба прекрасно понимаем, что вторая дверь, отделяющая нас от народа в вагоне, может открыться в любой момент. Но сейчас такое ко всему безразличие. Пусть! Пусть видят. Пусть ходят слухи. Пусть вновь краснеет Алиса и злиться Вика, что не позвали и её… Время как-то замедляется. Солнце продолжает ярко светить с небосвода. Как жаль, что у анклава не нашлось солнечных батарей. |
