| Как жаль, что у анклава не нашлось солнечных батарей. Люди в ближайшее время вообще вряд ли построят что-то подобное. Упустили свой шанс с альтернативными источниками энергии под нажимом лоббистов от углеводородов, теперь же, как бы вообще до пещерного века не скатиться. Вокруг мелькают леса, поля, проплывает очередной мёртвый городишко. Как его? «Спасск-Дальний»? Точно. Ещё одно место, где раньше жили люди. А теперь пустой перрон и ни души намного миль окрест. Куда ушли все выжившие люди? В первый год выжившие от радиации, видимо разбежались по лесам, опасаясь невидимой смерти крупных населённых пунктов. Ракеты должны были уничтожать те в первую очередь. Но что потом? Бескрайние леса под постоянным снегом перестали кормить выживших, и потянулся народ обратно в города и любые населённые пункты, чтобы хоть из-под земли достать то, что можно употребить в пищу. Проще, чем из-под падающего и падающего снега. Голод вернул всех в города. Но там уже окопались те, кто никогда оттуда не уходил. И мелкие источники жизни, окопавшиеся вокруг продуктовых складов, баз, хранилищ госрезервов и заброшенных ещё до войны бомбоубежищ, переставших функционировать ещё в постперестроечные годы, отчаянно огрызались, не пуская к себе лишние рты. В этой битве за ресурсы участвовал и наш анклав. Не атакуя, мы лишь защищали своё. Единственный наш поход был ещё в первый год - марш-бросок до заводов под «Артёмом». За оружием. В тот рейд была сожжена львиная доля нашего топлива. С тех пор лишь глухая защита… до той поры, пока не нашли общих интересов с Хабаровском. Варяг - наш второй марш-бросок за жизни… Спасск-Дальний промелькнул довольно быстро. Кузьмич гнал поезд километров под тридцать пять в час. Рельсы хорошие. Хоть останавливай и снимай встречу, набивая вновь розовый вагон под потолок. Нет, сегодня всем выходной. Мышцы у рабочих должны ломить ещё от прошлой нагрузки. Пока я валялся в лазарете - народ гнул спины, уложив двести с лишним метров путей. Вроде крохи, но это шестая часть рельсового запаса, что везли собой. Так что едем пока и едем себе, а об угле и новых рельсах - завтра. Сегодня день скорби. Сегодня ничего не хочется. Проехали груду металла. Среди тающих обломков я узнал вертолёт Ка-52, замороженный временем долгой зимы и не подверженный ржавчине. Как осколок прошлого, он напоминал о том времени, когда люди покоряли небо… и космос. Рука капитанши сильнее сжала пальцы. Она напомнила о себе, выбрасывая из царства мрачных мыслей в реальность. Реальность со своими проблемами и… бонусами. Повернувшись, посмотрел в её серые глаза. Не зелёные, не голубые, но что-то между. Глаза-гибриды, глаза-хамелеоны. Лена мягко улыбнулась: - Сделай уже что-нибудь, а то покраснею. Смущаешь же, как девочку. Робкая я. Сейчас в ракушку обратно залезу. Последовавший поцелуй был долгим. С небольшими перерывами он длился почти до самой станции «Свиягино», растянувшись более чем на двадцать километров. Мы пересекли две речушки. Оба мостика оказались в отличном состоянии. И Кузьмич лишь замедлил ход, но не останавливался полностью. Губы медленно соприкасались, истосковавшись по нежности и теплу. Не спеша, вызывая мурашки по коже, мы тонули в поцелуе, исследуя каждый сантиметр губ, щёк друг друга. С полднем было проще, чем в прошлый раз, так как с утра я начисто выбрился. А вот швы на щеке немного мешали. Но раз её не смущала моя зелёная рожа в зелёнке, то всё в порядке. На периферии зрения что-то мелькнуло. Мы с Леной повернулись одновременно, с удивлением разглядывая бегущую вдоль мелколесья косулю. |
