С мужеством, как и раньше Мирович, встретил казнь Пугачев. Современник, стоявший около эшафота, видел все в подробностях: «Страх не был заметен на лице Пугачева. Он с большим присутствием духа сидел на скамейке, держа в руке горящую свечу и именем Бога просил у всех прощения… Пугачев вошел на эшафот по лестнице… [его] раздевали и он сам им с живостью помогал» (573, 80; 608, 80). И. И. Дмитриев, бывший в тотчас на Болоте, сообщает, что после оглашения приговора палачи расковали Пугачева и «бросились раздевать его: сорвали белый тулуп, стали раздирать рукава шелкового малинового полукафтана. Тогда он всплеснул руками, опрокинулся навзничь и вмиг окровавленная голова уже висела в воздухе, палач взмахнул ее за волосы» (266, 281).

Внешне спокойно, беседуя на ходу с офицерами конвоя, шел в 1742 г. на казнь фельдмаршал Миних. Он, по воспоминаниям современников, в отличие от других узников, был чисто одет и, что удивительнее всего, выбрит (411, 18). Как это ему удалось сделать — загадка Известно, что никаких острых и режущих орудий заключенным, а тем более приговоренным к казни, иметь не разрешали. Так, Волынского обыскивали и отобрали даже деревянный гвоздь, который он нашел на полу камеры (304, 164). Тем более никакой, даже самый проверенный парикмахер не мог быть допущен с «опасной» бритвой (а иных тогда не было) к шее, предназначенной для топора Сидевшему под арестом А.П. Бестужеву-Рюмину в 1740 г. отказали прислать цирюльника — предстояли еще допросы и очные ставки арестанта с Бироном (462, 179). Поэтому приговоренные шли на казнь и отправлялись в ссылку бородатыми.

Для шельмования использовали позорный столб. Приговоренного раздевали и привязывали к нему с помощью ошейников и накладок. Он стоял в таком положении «поносительного зрелища» около часа, на груди у него висела табличка с одним-двумя крупными словами о преступлении. «Клятвопреступник», «Изменник» и т. д. В инструкции 1762 г. о шельмовании Семена Гурьева и Петра Хрущова сказано: «Приказать оным профосам каждого преступника взять двум человекам под руки и переломить палачу над каждым преступником… над головами их шпаги, кои заблаговременно (чтобы скорее можно было переломить) приказать самыя те шпаги, с коими те преступники служили, надпилить и бросить палачам перед ними на эшафот, а коль скоро шпаги надломлены будут, то того же часа профосам приказать их свести с эшафота под руки и отдать для отвозу в ссылку командированному здешняго гарнизона офицеру» (244, 100–101; 711.215). Естественно, что над головой преступников-недворян никакой шпаги не ломали. При шельмовании моряков (экзекуцию проводили на корабле) ломали их сабли, а сюртуки бросали в море (146, 501). С этого момента дворянин лишался своей фамилии: «Обоих сих преступников нигде и ни в каких делах не называть Пушкиными, но бывшими Пушкиными» (587-19, 13890). С Д.Н. Салтыковой поступили иначе: фамилией (прозвищем) ей стало, как у крестьянки, имя ее отца «Именовать: “Дарья Николаева дочь”» — так в указе 1768 г. сказано о Салтычихе, Дарье Николаевне Салтыковой (379, 253). Начальник конвоя в это время уже подгонял к эшафоту приготовленный к дальней дороге экипаж, который окружал конвой, сопровождавший преступника до места ссылки.

Если ошельмованный или побывавший в руках палача служилый человек получал по именному указу помилование, то устраивали особую церемонию очищения: зачитывали именной указ о причислении его к категории «честных людей», прикрывали полковым знаменем и возвращали ему шпату (304, 167).

Рассмотрим «политическую казнь, или смерть». Выше уже говорилось о различии «натуральной» и «политической» смерти, хотя до самого конца преступник мог и не знать, что его не собираются лишать жизни, а устроят лишь имитацию «натуральной смерти».