— Какое, к черту, прижаты! — сказал Лумис. — Попросту в штаны наложили!

Из коридора вышли запыхавшиеся сержант Финн, а за ним Мюллер, Гардинелла и Сэм Рэнд — очевидно, только что закончили проверять дом.

— Финн, — спросил Лумис, — сколько у тебя здесь людей? Только эти трое?

— Так точно.

— Еще я, Финн, — подал голос Прентис.

— Где ты, черт возьми, был?

— Я пришел с Бернстайном… Да мы уже проверили…

— Почему не последовал за мной?

— Я вас не видел. Бернстайн был единственный, кто…

— Ладно, заткнулись все, — остановил их Лумис.

Лейтенант продолжал говорить по рации, утирая свободной рукой взмокшее лицо.

— Нет, сэр… — повторял он. — Нет, сэр, я…

Стрельба на улице стала ближе. Что им теперь делать? Просто дожидаться, пока подойдут остальные? Бернстайн не выказывал желания выходить наружу, и Финн тоже. Прентис потихоньку, стараясь не привлекать внимания, отошел от них и заметил, что дверца плиты приоткрыта, а на плите стоит то, что наполняло кухню сладким ванильным запахом, который он почуял, как только оказался тут: бисквит, выставленный охладиться явно за мгновение до того, как хозяйка убежала. Он потрогал его пальцем, оставив маленькую грязную вмятину на корочке. Бисквит был еще теплый.

— Да, — говорил лейтенант Коверли. — Есть! Есть, сэр…

С улицы, пошатываясь, вошел запыхавшийся, багровый Тед, санитар.

— Как Пол, Тед? — спросил кто-то.

— Пола больше нет, — ответил Тед. — Контузия. На теле не было ни царапины.

— Господи! — охнул Бернстайн, а Лумис выругался.

Известие оглушило Прентиса. Неужели они говорят о Поле Андервуде? Неужели он мертв?

— На теле ни царапины, — повторил Тед. Потом прошел к плите, сел на стул возле бисквита и заплакал. Невыносимо было смотреть на него, как он сидел, по грязному лицу текли слезы, и он пытался утирать их ладонями, распухшие губы кривились, как у ребенка. — Ни единой царапины. Я ничем не мог помочь ему…

Бернстайн снова вывел Прентиса из дома, они последовали за Финном, Рэндом, Гардинеллой и Мюллером: предстояло проверить другие дома и устроить оборонительные позиции, пока не подойдет остальной взвод. Они выбивали очередные двери, проверяли очередные пустые комнаты. Должен ли он теперь быть при Бернстайне, задавался вопросом Прентис, или все же последовать за Финном? Они выходили из проверенного дома, когда Бернстайн повернулся и остановил его.

— Нет, погоди, Прентис, — сказал он, сосредоточенно морща лицо. Он явно обдумывал примитивную тактику действий. — Оставайся здесь и держи на прицеле тот участок. Видишь? — Он показал на окно, выходившее на унылый пустырь, по краям которого кое-где стояли уцелевшие дома. — Останешься здесь. Увидишь, кто бежит по пустырю, стреляй. Понял?

Прентис кивнул и поспешно опустился на одно колено у окна.

— Вот так, — одобрил Бернстайн. — И ни шагу отсюда, что бы ни случилось.

Он выбежал из дома и что-то закричал кому-то.

Прентис ждал, как было приказано, у окна. Секунду-другую спустя он ткнул стволом и выбил оконное стекло, не затем, чтобы удобней было целиться, а потому, что так всегда делали в кино. Теперь он чувствовал возбуждение и уверенность в себе, — по крайней мере, у него сейчас особое задание. Возможно, вся сложность боевой операции недоступна его пониманию, но никто не может сказать, что он не внес свой вклад в общее дело; никто не может отрицать, что он действовал лучше Уокера и остальных, не важно, уснул он на горе или нет.