— Это может оказаться не так просто. Полагаю, по большей части это скучный деловой народ. Домовладельцы и прочие в таком же роде. Ненавистники Рузвельта. Богатые, занудные и, возможно, несколько… излишне любящие совать нос куда не следует, я имею в виду наши отношения.

Наши отношения! Ты говоришь так, будто это какая-то игра.

Стерлинг минуту помолчал так выразительно, что она закусила губу и пожалела, что не видит его лица в темноте. Потом проговорил:

— Тебе не будет очень неудобно зваться миссис Нельсон и так далее?

— Нет, если тебе не будет.

Он тихо засмеялся и, протянув руку, сжал ее пальцы:

— Думаю, мы прекрасно справимся.

Вопрос, не будет ли ей неудобно зваться миссис Нельсон, остался неразрешенным: никто в Скарсдейле вообще никак не звал ее.

Каждое утро электрички увозили мужчин в город, а дети исчезали в школе. Женщины, оставшиеся одни в своих огромных, безупречных домах, убивали время среди обыденных занятий — так, во всяком случае, думалось Алисе. Она представляла, как они лениво копошатся по дому или отдают распоряжения прислуге, красят ногти и укладывают волосы, развеивают скуку бесконечной болтовней по телефону с подружками о клубах любительниц бриджа, званых завтраках и собраниях школьного родительского комитета. Если в их жизни и было что-нибудь более интересное, она об этом не знала, потому что ее никуда не приглашали и никто не заглядывал к ней по-соседски, — видно, и никто из их мужей не завязал знакомство со Стерлингом в электричке. Скарсдейл не замечал их, будто их не существовало.

Ее это не волновало. Свободные утро и часть дня она лепила в гараже, и теперь это было что-то новое, захватывающее: не парковая, которую она забросила, а скульптура ради скульптуры — замысловатые торсы и полуабстрактные фигуры животных — вещи, которые составят прекрасную экспозицию, как только появится возможность устроить персональную выставку.

Каждый день в три с минутами она переходила Пост-роуд и ждала возвращающегося Бобби. Школа находилась неподалеку, но через дорогу, и ей не хотелось, чтобы он без ее присмотра переходил это широкое, с лихорадочным движением шоссе: каждое утро она переводила его на другую сторону и там же поджидала днем. Он не протестовал, когда возвращался один, что было чаще всего, — первую неделю даже радостно бежал к ней последние несколько ярдов и позволял обнимать, показывая, как соскучился, — но потом, когда стал возвращаться с другими мальчишками, это его стесняло.

— Я могу сам переходить улицу, — сказал он.

— Нет, не можешь.

Стерлинг, узнав об этом как-то утром, когда опоздал на свою обычную электричку и вернулся домой, готов был разозлиться на нее.

— Ты хочешь сказать, что ежедневно это делаешь? — спросил он, подняв голову от тарелки. — За ручку переводишь через улицу?

— Но это не просто улица, это шоссе. Машины несутся как сумасшедшие, мне даже самой страшновато.

— Что за вздор, Алиса! Мальчику восемь. Как он научится быть самостоятельным, если ты обращаешься с ним как с маленьким?

— Не обращаюсь я с ним как с маленьким, Стерлинг.

— Обращаешься. Извини, Алиса, но я уже собирался поговорить с тобой об этом. — Он хмуро посмотрел на свой кофе. — Ладно, наверное, это не мое дело.

В конце концов она скрепя сердце согласилась позволить Бобби самостоятельно переходить улицу, хотя для нее это означало утром и днем стоять у окна, охваченной тревогой, и следить, как он, оглянувшись налево, потом направо, с неуклюжей осторожностью перебегает на другую сторону. Сейчас она заставляла себя почти во всем идти навстречу Стерлингу, потому что до его отъезда оставалось совсем недолго и ей невыносима была даже мысль о малейших трениях между ними.