— А ты как жил все это время? — спросил Оуэн у Бобби. — Много играл в мяч?

— Не так чтобы много. У меня еще не очень хорошо получается.

— Не очень? Это почему? Не нравится играть?

— Не знаю. Наверно, координация неважная.

Оуэн покосился на него с видимым разочарованием, и Бобби застенчиво заерзал в кресле, звеня кубиками льда в стакане с чаем.

За минувшие пять лет Оуэн сильно постарел: на железнодорожной станции она едва узнала его. Волосы поседели, появилось солидное брюшко, а в глазах усталость. Она попыталась расшевелить его, принявшись расспрашивать о его книге, — ей смутно помнилось, будто Эва говорила, что он пишет о Первой мировой, — и он ответил, что книга продвигается медленно. Работа большая, может растянуться на годы.

— Очень интересно, — сказала она.

— Интересно для всякого, кто любит читать о той бойне, — ответил он. — Судя по тому, что сейчас творится в мире, недолго осталось ждать новой.

— Новой войны? Ох, не говорите такого.

— Если я не буду говорить, это ее не остановит. Возможно, этот паренек подрастет как раз к ее началу.

— Господи, нет. Вы же это не всерьез, да?

— Оуэн очень встревожен ситуацией в Европе, — сказала Эва.

— Не только я, каждый, кто в здравом уме, — поправил ее Оуэн и плеснул себе еще виски. Он был уже хорош, и Алиса заподозрила, что он пил весь день, начав еще до встречи их поезда. Это было странно, потому что, как ей помнилось, в тот раз в Скарсдейле он решительно отказался даже от легкого коктейля.

— Нельзя будет ни остановить ее, ни остаться в стороне, — продолжал он, — и она будет пострашней последней.

Он повернулся к Бобби:

— Как тебе это понравится? Хочется тебе быть солдатом? Знаешь, тебя заберут в армию, не посмотрят, важная у тебя координация или неважная. Ну-ка, встань. Дай посмотреть на тебя.

Бобби смущенно поднялся, улыбаясь и держа в руке стакан с холодным чаем.

— Поставь стакан. Пятки вместе, носки врозь, под углом в сорок пять градусов; колени сдвинь как можно плотней. Руки по швам. Плечи назад. Нет, отведи назад. Так получше. Втяни живот. Улыбку долой.

— Оуэн, пожалуйста, — сказала Алиса, пытаясь рассмеяться. — Ему только двенадцать.

— Уже почти тринадцать, — возразил Бобби.

— В Германии сейчас из них в таком возрасте уже готовят солдат. Может, и нам следовало бы этим заняться. Ладно, вольно, герой. Ты слышал? «Вольно» — это значит, что можешь расслабиться. — И когда Бобби плюхнулся в кресло, легонько ткнул его в плечо. — Благослови тебя Господь, парень. Надеюсь, на твою долю это не выпадет. Хотя, возможно, все же выпадет.

— Ох, пожалуйста! — взмолилась Алиса. — Неужели нельзя поговорить о более приятных вещах?

Оуэн осушил стакан и встал:

— Вот что я вам скажу. Вы, девочки, оставайтесь и найдите себе приятную тему для разговора. А я пойду почитаю газету до ужина.

— Оуэн очень устал, — объяснила Эва, когда тот скрылся в доме.

Он выглядел усталым и за столом — едва ли слово вставил в разговор Алисы и Эвы о их сестрах — и почти сразу ушел спать.

— Понимаешь, мы живем тихо, — сказала Эва, когда они с Алисой мыли посуду. — Думаю, тебе будет непривычно у нас.

Так оно и оказалось. Весь следующий день, когда Эва уехала, а Оуэн уединился в своем кабинете, Алисе и Бобби нечем было заняться. Они вышли наружу посмотреть на кур; потом долго бесцельно бродили по полям; потом вернулись и сели возле дома почитать журналы.