— Крестоносцем. Он нес крест и возглавлял всю процессию в начале каждой службы. И он делал это так прочувствованно. Когда он останавливался перед алтарем, чтобы пропустить певчих на хоры, он поднимал крест, высоко поднимал, и просто стоял там… — Подняв руки над головой, она изобразила, как он это делал. — Это было так волнующе; а потом он опускал крест, поворачивался, и на его лице было невероятно серьезное, неземное выражение — хотела бы я, чтобы ты видела его в тот момент.

Оуэн посмотрел на нее, на Бобби, который от неловкости опустил голову. Потом негромко фыркнул, сложил газету и ушел к себе, хлопнув дверью.

Оуэн не выходил к ним до вечера. После ужина опять уехал и, вернувшись, опять разбудил их. Наткнулся на кухонный стол, сшиб стул, а потом они услышали его голос.

— Болтовня, болтовня, болтовня, — повторял он, пробираясь к кровати, — болтовня, болтовня, болтовня, болтовня…

На исходе третьей недели Алиса решила, что ситуация стала невыносимой. Она и Бобби не могут оставаться здесь: сама мысль приехать сюда была ошибкой. Очередного перевода от Джорджа будет достаточно, чтобы вернуться в Нью-Йорк, который теперь в мыслях рисовался ей городом фантастических возможностей, а вернувшись, они уж как-нибудь найдут способ выжить. Она сделает отчаянную попытку попросить Джорджа помочь им продержаться первое время, пока они не устроятся, а если из этого ничего не выйдет, она может найти какую-нибудь работу. В любом случае они выкрутятся.

— Думаю, нам лучше уехать домой, — сказала она однажды вечером Эве, когда они с ней мыли посуду, и постаралась не выдать себя голосом. — Мы можем уехать, как только придет следующий чек от Джорджа, то есть примерно через неделю.

— Да, но куда ты поедешь, дорогая? Что будешь делать?

— Придумаю что-нибудь. Может, пойду работать или еще что; справимся как-нибудь.

— Но я думала, ты собираешься пожить здесь, пока не поднакопишь денег. — В голосе Эвы слышалась обида.

— Собиралась, но, право, нам неудобно стеснять вас. Полагаю, так для всех нас будет лучше.

Была Эва немного обижена или нет, она явно почувствовала облегчение от услышанной новости.

Как и Бобби, и, уж несомненно, Оуэн: несколько вечеров подряд он оставался относительно трезвым и вежливым.

Теперь, когда решение было принято и предстояло скоро уехать, Алиса сгорала от нетерпения. Дни казались еще длинней, а разлука со скульптурой ощущалась еще острей. Она знала, что скоро сможет снова приняться за работу, но в ожидании этого момента все отдала бы за глину, инструменты и мастерскую.

Однажды, когда они с Бобби сидели и читали в гостиной, ей пришла в голову блестящая идея:

— Милый, ты не мог бы чуть-чуть повернуть голову? Нет, погоди, свет не так падает. Не пересядешь в то кресло? У окна. Да, туда. Замечательно. А теперь немного приподними подбородок, будто смотришь… Вот, отлично. Знаешь, что я собираюсь сделать первым делом, когда мы вернемся в Нью-Йорк? Твой портрет. Я уже точно знаю, как я его сделаю. Я уже его вижу.

Она действительно мысленно видела его. Это будет лучшее из всего ею созданного. Она назовет его «Портрет мальчика», или «Мой сын», или еще лучше — «Портрет сына художника». Представила его на выставке в Уитни на будущий год и, возможно, даже фотографию в «Нью-Йорк таймс».

— У тебя такая скульптурная голова, дорогой. Не понимаю, как я раньше этого не замечала.

Она попросила Эву привезти завтра из города альбом для набросков и карандаши и принялась зарисовывать голову Бобби во всех мыслимых ракурсах.

Тем утром, когда она ожидала получить чек, с почтой пришло нечто другое: густо исписанное письмо от адвоката Джорджа.