— Ты придешь на крыльцо?

— Нет, дорогой, не приду. Лучше у себя буду сидеть.

— Почему?

— Не важно почему.

Она и к обеду не вышла бы, да возня Эвы на кухне пробудила в ней голод. Когда она все-таки вышла к столу, то старалась ни с кем не встречаться глазами. Сидела, опустив глаза в тарелку, и молчала, решив только отвечать, если ее о чем-нибудь спросят.

— Алиса? — спросила наконец Эва. — Ты хорошо себя чувствуешь?

Алиса ответила, что чувствует себя прекрасно.

— Думаю, из-за этой жары все мы немного… не в себе, — изрекла Эва, и этим застольный разговор исчерпался.

Кончив есть намного раньше остальных, Оуэн оттолкнул тарелку и шумно встал из-за стола.

— Я прокачусь немножко, — сказал он и повернулся к Бобби. — Хочешь со мной?

— Хочу, — ответил Бобби, и одновременно Алиса воскликнула:

— О нет!

Все недоуменно посмотрели на нее.

— Пожалуйста, — сказала она Бобби, — останься.

Но Бобби уже поднялся и шел к Оуэну, и Оуэн свирепо глянул на нее:

— Что такое? Боишься отпускать его от себя?

— Конечно нет, не в том дело, просто…

— Все будет в порядке, — успокоил ее Бобби.

— Дай ему проветриться немного, это ему только на пользу, — сказал Оуэн и, направляясь к двери, оглянулся на Бобби. — Так ты идешь или нет?

Бобби пошел за ним, бросив на мать упрямый взгляд, как бы говоря, что ее «пожалуйста» не действует на него.

Алисе ничего не оставалось, как смотреть им вслед.

— Будьте осторожней! — крикнула она им вдогонку, и они вышли. Хлопнули дверцы, машина взревела и с жалобным воем понеслась к шоссе. — О господи! — вздохнула она. — Как думаешь, ничего не случится?

— Конечно нет. Что ты имеешь в виду?

— Хорошо, но куда они поехали? Он даже не сказал куда.

— Не знаю. Может, просто прокатиться. А может, навестить друзей. У Оуэна куча друзей в городе. На твоем месте я бы совершенно не волновалась.

— Да, но ведь он… думаешь, он способен аккуратно вести машину?

— То есть?

— Ну, сама знаешь. Он же сильно пил.

Эва встала и принялась собирать тарелки.

— Он очень даже в состоянии вести машину, — сказала она. — Так что ты несешь чушь.

Она понесла тарелки на кухню. Когда она через минуту вернулась, лицо у нее было хмурое; Алиса еще с детства помнила, что это означает угрозу. Сейчас это означало, что Эва больше не намерена терпеть всякий вздор и готова взорваться, что подействовало на Алису так же, как в детстве, — заставило первой броситься в бой.

— Он пьет, и тебе это известно, — сказала она, вставая для большего эффекта. — Он пьян каждый вечер, и даже когда не пьян, он отвратителен — груб, глуп и отвратителен.

— Он мой муж. Не позволю тебе говорить о нем в таком тоне. — Но это прозвучало скорее не как «не позволю», а «не хочу».

— Он отвратителен. Я ненавижу его, никогда в жизни никого так не ненавидела, и рада, что сказала это тебе. Ненавижу! Ненавижу его!

— Алиса! Прекрати сейчас же. У тебя истерика. Я тебя больше не слушаю…

— Ха! Истерика! Ты еще увидишь, какая у меня истерика. Если мальчик не будет здесь через полчаса, я звоню в полицию!

— Ты ничего такого не сделаешь.