— Что?

— Я сказал: представь, что нет этой жары, а что по-настоящему холодно, и мы идем быстро, как только можем, чтобы не замерзнуть.

— Боюсь, что у меня не получится.

— Давай попробуй. Представим, что это не пыль, а сильная метель, снежный буран, сквозь который нам надо пробиться.

Она хотела сказать раздраженно: «Ох, Бобби, пожалуйста!» — но посмотрела на его серьезное, потное лицо и сдалась. Какой он замечательный спутник: сам не унывает и ее подбадривает. Если он может это представить, то сможет и она.

— Хорошо, я попробую.

— Брр! — Он съежился и обхватил плечи руками. — Лучше нам не стоять здесь, не то замерзнем до смерти. Идем.

И, подхватив чемоданы, они двинулись дальше, Бобби впереди. Глядя на его узкую спину, темнеющую перед ней в белой мгле, она знала, что никогда не забудет этой картины. Обычный мальчишка стал бы жаловаться, скулить, тащился бы позади, был бы обузой, но Бобби был не обычный мальчишка. Храбрый, веселый и одарен богатым воображением; ее сын.

— Ну, как получается? — крикнул он, обернувшись.

— Хорошо, дорогой. — Она смогла улыбнуться. — У меня получается.

Представить, что нет никакой жары! Но, как ни странно, это почти действовало. У нее кружилась голова, она задыхалась, по спине ручьями бежал пот, и все же она изо всех сил старалась представить, что мерзнет, и это почти действовало.

Одна полоса шоссе была открыта для движения; плотный поток машин двигался на восток, потом его сменял поток на запад. Она со страхом смотрела на каждую машину, двигавшуюся на запад, боясь, что в ней окажется Оуэн Форбс, возвращающийся домой из города, но во всех сидели незнакомцы, и некоторые поворачивали головы, привлеченные странной парой: женщиной и мальчишкой, тащившимися с чемоданами по слепящему дневному зною.

— Бобби, — позвала она, — я опять хочу остановиться.

— Ладно.

Она села на чемоданы, чтобы дать отдых ноющим ногам.

— Наверно, две мили уже прошли, как думаешь?

— Не знаю, — ответил он. — Я от холода плохо соображаю.

— Ох, Бобби, ты чудо. Как бы я справилась без тебя?

— Ты не замерзла? Пора двигать дальше.

И они двинулись дальше. Прошли очень близко от одного из рабочих, и он, выключив свой кошмарный перфоратор, уставился на них: мексиканец или какой-то полукровка, приземистый, зверского вида, лицо и одежда покрыты белой пылью. Она понимала, что и сама, должно быть, уже вся белая — пыль скрипела на зубах, запорошила глаза, ощущалась в ноздрях, — и, когда Бобби обернулся и крикнул: «Ты в порядке?» — она увидела, что у него лицо и волосы тоже белые.

Потом она всегда говорила, что в тот день Бог хранил ее, дал силы идти; и она действительно молилась, тащась по дороге. «Боже, — громко молилась она среди грохота отбойных молотков. — Боже, дай мне пройти через все это». И, крепко стиснув зубы, чтобы не глотать пыль, повторяла: «Боже, который приготовил любящим Тебя блага, кои недоступны разумению человека…»

Постепенно грохот начал затихать, воздух стал чище; они достигли конца ремонтируемого участка. Впереди дорога переходила в улицу с тесно стоящими домами и магазинчиками по сторонам. До центра города было еще далеко, но до окраины они дошли.

При виде вывески за квартал впереди — «КАФЕ», — она было подумала, не рискнуть ли завернуть туда: можно хотя бы посидеть, выпить кока-колы. Но в кошельке было ровно семьдесят пять центов, лучше их приберечь.

Потом ее внимание привлекла другая вывеска, над заправкой, — «ТЕКСАКО», — потому что там должны были быть туалеты.