|
«Несите тело к театру, чтобы все его видели, — сказал Этьен, — я хочу, чтобы все оттуда убрались». От стука и криков зрители разбежались, Дюма спросил у Араго, что «они», то есть какой-нибудь комитет или штаб, если такой существует, думают делать дальше, Араго сказал, что понятия не имеет, и ушел со своей группой разгонять театры. Труп остался на ступеньках. Александр пошел поесть — кафе работало, народу полно. (Гюго, «Отверженные»: «Ничто не отличается столь удивительным спокойствием, как Париж во время мятежа… Захватывают, отдают и снова берут баррикады… трупы усеивают мостовые. А пройдя несколько улиц, можно услышать стук бильярдных шаров в кофейнях… Проезжают фиакры, прохожие идут обедать в рестораны, и иногда в тот самый квартал, где сражаются».) «Одни говорили, что беспорядки не значительней тех, что были в 1827-м, и никакой революции не выйдет, а все кончится как в прошлый раз. Другие, и я среди них, полагали, что мы видим лишь пролог спектакля и следующий день покажет…» Он пошел домой, какие-то фигуры сновали туда и сюда, проходя мимо Тюильри, увидел во дворе военных. «Я попытался заглянуть через ограду, но часовой закричал „Назад“, и я ушел». В тот день бывалые активисты, вроде Кавеньяка, собирали в пригородах отряды из студентов, офицеров и всех, кто похрабрее; набрали пять-шесть тысяч, построили несколько баррикад, но к вечеру были разогнаны полицией.
Утром 28 июля Ашиль Конт прибежал сообщить: восстал Политехнический — институт, основанный в революцию для подготовки артиллерийских офицеров и инженеров. «— Студенты очень сердиты. — На кого? — спросил я, протирая глаза. — Да на главных — Лаффита, Перье и Лафайета… они вчера пытались к ним обратиться, а те сказали „сохранять спокойствие“». Александр пошел искать Кавеньяка, не нашел, заскочил к Белль, обещал, что не будет ни во что ввязываться. А тем временем, кажется, началось… «Бог располагает»: «То здесь, то там завязывались отдельные схватки, но они ограничивались несколькими ружейными выстрелами, потом все замирало в ожидании… вооруженные пехотные патрули то и дело проходили по улицам, бульварам, набережным. Их пропускали. Слышались крики: „Да здравствует пехота!“ и „Да здравствует Хартия!“; кричавшие стремились как-то призвать армию к восстанию». В 11 утра Полиньяк тайно приехал в Тюильри совещаться с только что назначенным командующим парижским гарнизоном маршалом Огюстом Мармоном. Тот сказал, что дела плохи: армия вся в «горячих точках» (Алжир, неспокойная граница с Нидерландами), в Париже всего восемь тысяч солдат и 25 тысяч стоят в Сен-Клу; он просил у короля приказа к решительным действиям, но не получил его. Александр в это время обегал знакомых, у химика Боне обнаружил Араго, застрял там. «Все хотели драться, но ни у кого не было оружия». Оружие — больной вопрос восстаний; кажется, что тогда у всякого был арсенал, но это не так. Париж населяли предприниматели, чиновники и интеллигенты, которые оружия сроду не видали, а если у кого оно и было, то не было пуль и пороха, а где их взять, никто не знал. Охотничьи ружья? Тоже редкость, да и бегать с ними по улицам некомфортно. Дюма написал, что еще 26 июля потребовал у слуги «…ружье и двести патронов двадцатого калибра» — реплика звучала так красиво! — но патронов у него не было. Наконец додумались, что оружие можно купить в оружейных магазинах, пошли туда, а Александр пошел домой за ружьем и дуэльными пистолетами. Заодно переоделся в охотничий костюм. Биографы опять над ним смеются, но охотничий костюм — это удобные штаны и куртка с карманами. Пока одевался, услышал шум под окнами, на углу улиц Бак и Университетской: полицейские гнали зевак. |
