Не успели мы с Генри вновь погрузиться в раздумья, как я почувствовал на себе ее взгляд: она пристально смотрела на меня, словно пытаясь что-то припомнить. Девчонка жмурилась, вертела головой и снова таращилась на меня, как любопытный ребенок.

— Привет, — сказал я.

— Я тебя узнала! — ответила она.

— Наверняка.

— Ты… — сказала она. — Ну, черт… Как же тебя звать… Тебя по телеку показывают, да? Я тебя сто раз видела!

Генри схватился за живот, стараясь сдержать смех. Сам я пытался сохранить спокойствие, говоря себе, что благодарности в мире нет. Впрочем, я уже привык к тому, что меня постоянно, всю жизнь принимают за другого.

— Как эта твоя чертова передача-то называется? — спросила девчонка. — Эй, глянь, — обратилась она к здоровяку со шрамами, который вытянул шею, стараясь разглядеть знаменитость через ресторанную перегородку, но не узнавая.

— Попроси ахтограф, — ухмыльнулся он. — Не, я-то свой телек продал. Но я тебе обещаю, новый куплю!

Мы с Генри допили пиво и отправились на улицу, чтобы довести начатое до конца. Последнее, что я услышал, было:

— Вот черт, никак не могу вспомнить, что за передача!

— Наплюй, — отозвался здоровяк. — Я куплю новый телек, завтра.

Наверное, это все-таки был знак — безымянная девчонка, которую мы нашли у дверей, — черный ангел, которого мы спасли и отпустили. Нас ждали нелегкие времена.

В те дни, когда Китай ввел войска во Вьетнам и всем казалось, что мир вот-вот рухнет, наша квартира превратилась в декларационный офис. Генри Морган никогда не был экономическим гением, а я и подавно: мы сидели в нашей временной конторе в библиотеке, бранились, считали и читали вслух газетные приложения, которые не вносили в дело никакой ясности. У меня было восемнадцать источников дохода, у Генри — немногим меньше; кроме того, ему было угодно изображать таинственность и скрытность, и он не хотел посвящать меня во все свои дела. Самым существенным источником была ежемесячная выплата из наследства, к ней прибавлялись разные подработки, гонорары статиста из кинокомпаний. Картина моих заработков была примерно такой же. Экономика оказалась нелегким делом для джентльменов, которые решили скрыться от всего мира, к тому же жульничать нам хотелось изящно — не признаваясь в обмане.

Однако прочитав воскресным утром, что Китай ввел войска во Вьетнам, а третья мировая может начаться в любой момент, мы ощутили ничтожность своих манипуляций с воображаемыми пятидесяти- и стокроновыми купюрами. Будь мы хоть трижды неточны в расчетах, наши доходы все-таки были едва ли не самыми низкими в стране, и это казалось нам несправедливым.

Генри, наверное, возмущался больше, чем я: он превосходил меня в выражении любых настроений — и эйфории, и депрессии. Советский Союз, разумеется, сделал строгое предупреждение, призвав Китай немедленно вывести войска из Вьетнама, с которым Союз заключил договор о защите, тем самым взяв на себя обязательство принимать участие в делах этой страны.

— Шабаш! — вздыхал Генри. — Мир, точно, сошел с ума. Меня сейчас вырвет!

— Да, просто глупо сидеть здесь и вписывать в декларацию все до последнего эре, — сердито согласился я. — Это Беккет, самый что ни на есть Сэмюэль Беккет.

— Кажется, мне надо в церковь, — сказал Генри. — Сходить на службу и всю эту петрушку. Это единственное, что можно предпринять в такой ситуации.

— Только не говори Лео, — ответил я. — Я устал от ваших ссор.

— Пусть этот чертяка целуется со своими миролюбивыми восточными народами.