— Пусть этот чертяка целуется со своими миролюбивыми восточными народами.

— Ну, не перегибай палку. Ты уже глупости говоришь!

— Ну и кавардак теперь начнется! Как они будут разбираться со всем этим? Русские давно уже зверствуют, теперь и китайцы начнут. И кому они тогда будут молиться?

— Явно не Богу.

— Не шути со мной, я ослаб, — попросил Генри.

— Это не сарказм, — заверил я его. — Но я все-таки не понимаю, что ты забыл в церкви.

— Не трогай, пожалуйста, Лютера, — возразил Генри. — Я больше не верю в эти штучки. Пусть он и сочинял страшилки, но есть же и милость Божья.

— Но сначала надо умереть?

— Не обязательно! Черт, чему вас только в школе учили?

— Как только тебе нечего ответить, ты сразу начинаешь изворачиваться, Генри. Тебе не говорили? Бьешь ниже пояса, стоит заговорить с тобой о чем-то серьезном. Не можешь ответить на вопрос — и бьешь.

— Ты Лео наслушался, — горько произнес Генри. — Это его любимый аргумент. Чуть что, он сразу говорит, что я бью ниже пояса. Но черт возьми, Класа, давай успокоимся. Нельзя впадать в отчаяние только потому, что китайцы посходили с ума. Я уважаю тебя, а ты уважай меня, олрайт?

— Олрайт.

Генри и вправду отправился на службу в церковь и вернулся домой в гораздо лучшем настроении. Пастор в церкви Марии Магдалены произнес нужные слова: он был хороший парень и вовсе не изолировался от мира, нисколечко. Он умел найти подход к проблеме, округлить острые углы и завершить речь спокойным, мягким словом утешения, которое и требовалось Генри Моргану.

В то черное воскресенье, когда над миром нависла реальная угроза третьей мировой и все с трепетом ждали, как все обернется, мы все-таки заполнили декларации.

Генри блистал весь день — из-за речи ли пастора или из-за нашей утренней ссоры. Наверное, его долго томили какие-то мысли, ибо он изо всех сил старался не изворачиваться и не отмахиваться от вопросов. Генри-синеаст, который, разумеется, поклонялся Бергману, обратил мое внимание на сцену в фильме «Змеиное яйцо», где комиссар Бауэр допрашивает Авеля о его грехах, и Авель не понимает, как его ничтожная персона может вызывать такой интерес, когда мир объят пламенем. Комиссар Бауэр утверждает, что просто делает свою работу, что хаос царит там, где люди забывают о своей работе. Он старается сохранить островок порядка в безумии двадцатых годов и лишь поэтому не теряет рассудок.

В этой дилемме был какой-то особый смысл, и Генри утверждал, что именно этим мы и заняты: привносим порядок в свой бюджет, свой маленький личный хаос, храним свой островок среди общего Хаоса, который стремится вобрать в себя всех граждан Мира.

Генри считал, что как взрослый человек обязан выполнять свой долг, но не хотел причислять себя к реакционерам с моей и Лео подачи. Мне казалось, что я его понимаю, хоть разговоры о долге и вызывали в моем воображении старые монетки по одной кроне и скаутскую жизнь.

Генри, как обычно, вывесил на кухне расписание на день, намереваясь следовать порядку повседневности, выполнять свои обязанности и хранить островок порядка в хаосе бытия.

В понедельник мы должны были сменить Грегера и Биргера на раскопках, но в подземелье нас ждал сюрприз. Грегер таскал большие коробки с консервами, сухим пайком, одеждой и одеялами. Все эти припасы он относил в пещеру, названную его именем и теперь оборудованную электрическими и керосиновыми лампами.

— Что вы тут, черт побери, делаете? — спросил Генри.

— Это все Биргер, — коротко отозвался Грегер.

— Что — Биргер?

— Это Биргеру пришло в голову.