Как только давление вновь выровнялось, Генри немедленно поднялся с постели, чтобы вложить свою накопившуюся под одеялом бурлящую энергию и недюжинную мужскую силу в обычные занятия. Но его постигла участь боксера, который поднимается на счет девять, чтобы вновь нарваться на мощный удар. Настоящие — и вполне ожидаемые — катастрофы следовали одна за другой, как удары хладнокровно-гениального боксера.

В конце марта разразилась катастрофа в американском Харрисбурге, штат Пенсильвания. На атомной станции «Три-майл Айленд» произошла авария, говорили о неисправности насоса, подававшего охлаждающую воду. Техники, эксперты, мэр и президент выстроились аккуратной шеренгой, словно украшенной позолоченным вопросительным знаком: никто точно не знал, что произошло, а что будет дальше — и подавно. Вскоре поползли слухи об опасном облаке газов, которое разрасталось внутри станции и было способно вызвать взрыв во много раз более сильный, чем атомная бомба. Ветер мог распространить радиацию, необходимо было эвакуировать население: сотням тысяч предстояло бежать от Армагеддона. В начале апреля появились первые утешительные новости: газовое облако было под контролем, опасность утечки радиоактивных веществ миновала. Неуклюжие шведские социал-демократы стали требовать проведения референдума о ядерной энергии в стране.

Не успел мир перевести дух, решив, что с земным шаром еще не покончено, как тучи вновь сгустились над горизонтом: в стокгольмские шхеры проникла русская нефть. Утечка из танкера «Антонио Грамши» вызвала крупнейшую нефтяную катастрофу в Балтийском море. В конце февраля судно село на мель недалеко от Вентспилса в Латвии, после чего произошла утечка пяти тысяч шестисот тонн нефти. К началу апреля нефть добралась до стокгольмского архипелага, где комьями застряла подо льдом, угрожая прибрежным гнездовьям птиц. Двадцать пять тысяч островов — от Шведских островов на севере до Ландсорта на юге — оказались под угрозой нефтяного загрязнения, повсюду были следы нефти. Сведения поступали из архипелага Насса, Бьёркшер, Сандхамн, Лангвиксшер, Бископсён. Норстен, Утё, Стормён… Список можно было продолжать и продолжать.

Генри едва не сходил с ума: он, словно близорукий, вглядывался в газетные репортажи о нефти, прочитывая цифру за цифрой, название за названием, качал головой, вздыхал, стонал и в отчаянии рвал на себе волосы.

— Это уж слишком! — повторял он снова и снова. — Это слишком!

Я не мог не согласиться.

— Я уйду в подполье или повешусь, или что угодно. Не хочу больше этого видеть, — стонал Генри. — Что, черт возьми, делать с этим миром. Народ сошел с ума!

— Народ не сошел с ума! — возражал я. — Просто власти жадные. Капиталисты алчные, потому такое и случается.

— Меня тошнит от этой болтовни! — парировал Генри. — Ты, черт побери, знаешь, что здесь виноваты русские!

— Они тоже жадные.

— Ерунда! Дело не в этом. Нельзя все сваливать на капитализм. Все они хороши, черти. Как только у них появляется хоть капля Власти, они сразу становятся сволочами. Поверь мне, Класа.

— Да, да, — вздохнул я. — Может, и так.

— Вот черт, — все так же горестно продолжал Генри. — Не успел я прийти в себя, как несчастья посыпались одно за другим, чтобы жизнь медом не казалась. Я не справлюсь!

— С концертом?

— И с концертом, и со всем остальным! Так жить нельзя…

Все эти дни Генри пребывал в отчаянии, неприкаянно бродил по квартире, открывал и закрывал двери, слонялся по «Пещере Грегера» — или «Убежищу», как она теперь называлась, — но тут же возвращался, едва поковырявшись в шлаке.