В это время в дверь постучали, и на пороге появилась Марьяна.

— Доброе утро, Оксана Викторовна, а я будить вас, завтрак через полчаса. Не опаздывайте, а то яишенка опадёт.

— Спасибо, Марьяна, спасибо, — кивнула, улыбаясь, Варенцова. — Не опоздаю.

Яишенка была какую ещё надо суметь сготовить: омлет в три пальца толщиной. С луком, ветчиной, зеленью и жареными молодыми помидорами. А ещё… ещё на столе стояла плошка с рыжиками. С отборными, горловыми, вкуснейшими рыжиками из далёкого Оксаниного детства. Приготовленными, как порох, при посредстве селитры. Случайно?.. Или пора было напрочь отвыкать от веры в случайности?..

— Да не торопитесь вы, Оксана Викторовна, — заметив, как она поглядывала на стенные часы, усмехнулась Марьяна. — Лучше ещё пирожок скушайте. Пётр Петрович сегодня не позвонит, не до вас ему.

Зелёные глаза женщины сверкнули презрительным торжеством.

— Ага, не до вас, — веско подтвердил Забелин. — Было принято решение подложить ему свинью. — Кашлянул, хмыкнул, помолчал, выдержал Оксанин взгляд. — И теперь всем легче. И в первую очередь ему самому. После того как тебе дадут сыворотку страха, делается легче принять решение и уйти…

— Сыворотку страха? — вяло переспросила Варенцова. «А что, если есть сыворотка правды, почему не быть и такой? Наука умеет много гитик.»

Стыдно сказать, но Петра Петровича ей было совершенно не жалко. Жалко было другого — что не довелось самой заехать ему в морду. А потом и Максиму Максимовичу. Да так, чтобы морда — сразу вдрызг.

— Фармакология тут ни при чём, — налила себе заварки Марьяна. — Дело в душе, в человеческой сути. В наших душах всегда присутствует страх, он полезен и даже жизненно необходим. Вопрос только в том, насколько человек может его контролировать. Все чего-то боятся, только ведут себя очень по-разному, один как герой, другой — как мокрица.

Оксана кивнула. Ей ли было не знать!

— Так вот, — Марьяна со вкусом отпила чаю, — сыворотка страха существует, конечно, не для героев. Она, скажем так, вытаскивает наружу сущность мокрицы. В смысле, делает смутные фобии реальными и ощутимыми. На животе у человека вырастает прозрачный пузырь, в котором плавает червячок. Жрёт, растёт, норовит прогрызть дырку вовнутрь… И прогрызёт, если человек не будет во всём слушаться тех, кто ему сыворотку приготовил.

— И, по сути, нет большой разницы, воображаемый этот червячок или настоящий, — примирила Варенцова реальное с ирреальным. — И все-таки, кто это «они»? Нельзя ли поподробней?

В сухом остатке услышанное означало: бить морду Петру Петровичу стало неактуально. Ушёл себе и ушёл. А вот Максиму бы Максимовичу…

— Подробней нельзя, — сказал на полном серьёзе Забелин. — Слишком много информации сразу — плохо, играть неинтересно. И потом, главное вы уже знаете. Ни под каким видом не входить и не брать ничего из вашего номера. — Он посмотрел на часы и поднялся из-за стола. — Могу подвезти вас до площади. В ногах правды нет. Ещё успеете их по колено стоптать…

Дождавшись, пока он уйдёт раскочегаривать «Ниву», Марьяна вытащила из уха серёжку:

— Вот, Оксана Викторовна, цепляйте. Мало ли что в жизни бывает, вдруг пригодится…

Серёжка была невзрачная, с блёклым камушком. Брось такую на улице, не всякий и нагнётся поднять.

— Ой, а у меня уши не проколоты, — смутилась Варенцова.

Серёжка была, ясен пень, не простая. «Небось потрёшь её и… И что будет? Васечка на выручку прибежит?.