- Ну, откашлялся?

Джош кивает. Он в отчаянии.

- Дай-ка мне чашку, пока не разбил. Ты просто комок нервов. С тобой что, дома плохо обращаются?

- Нет...

- Ты уверен, что у тебя все прошло?

- Да...

- Может быть, тебе лучше снова сесть? Джош пробирается к своему креслу, стараясь не глядеть ей в лицо. Ужасно, как это он так опозорился?

- Ты довольно загадочный мальчик, вот что я тебе скажу. У тебя сложный внутренний мир, которому ты совершенно не даешь выхода. Здешние мальчики и девочки, ты, верно, заметил в воскресной школе, у них на душе легко, весело. Никаких глубоко запрятанных тайн. Все на поверхности, Джошуа, все на свету, на солнце. Бери с них пример. Детство бывает только один раз и очень быстро проходит.

Как бы то ни было, но он удержался, не огрызнулся в ответ, подумал о папе и маме и не уронил своего достоинства. А то бы разговоров было - без конца, все Плаумены, сколько их есть на свете, узнали бы.

- Я вычитала это из твоих стихов и теперь, когда гляжу на тебя, вижу, что не ошиблась. Во всем такая взвинченность. Бог дал нам чувства не для того, чтобы мы превращали свою жизнь в хождение по натянутому канату. Что говорит твоя мама, когда читает подобные стихи?

Он не мог ей ответить, не мог на себя положиться, такая буря кипела у него в душе.

- И потом, почему ты не сказал мальчикам, что согласен играть во вторник в крикет? Они ведь тебя просили.

Как ему хочется убежать, хочется не слышать ее голоса, хочется домой. Но он сдерживается, говорит себе, что это она не со зла, не нарочно. Голос у нее совсем не сердитый. Это в ней просто плауменовское высокомерие, тетя Клара не способна понять, как может человек думать, чувствовать или вести себя иначе, чем, по ее мнению, следует. И нельзя ее за это винить, все Плаумены такие. Он ни с кем из них не может ладить, всегда дело кончается скандалом.

- Джошуа, ты разве меня не слышишь? Ты что, плохо себя чувствуешь? Заболел?

Он поднял голову и посмотрел ей в лицо. Подумать только, она знает о нем все-все, как господь бог знает все самые тайные глубины его души. Хотя знать это у нее нет никакого права. Он смотрит ей в лицо сквозь постыдную завесу слез, крепко сжав губы, чтобы не вырвалось то, что ему так хочется ей крикнуть, а потом вдруг изо всех сил отшвыривает кресло и бросается по ступеням в сад, сам не понимая, куда и зачем, спотыкаясь, не разбирая дороги.

- Джошуа, вернись!

- Меня зовут не Джошуа, а Джош.

Убежать. Он бежит по саду, не разбирая, где дорожка, зная только, что никогда, ни за что не вернется назад. Натянутый кусок проволоки ударяет под вздох, она здесь вместо задней калитки. Джош падает и катится вниз среди всякой грязи и мерзости, куры, коровы и прочая живность-кого тут только не было! Потом ковыляет уже на ногах по жесткой трескучей траве, и коленку ему дерет пучок больших колючих репьев.

- Джошуа! Вернись!

Не отзовусь, ни за что больше не отзовусь на это имя, всхлипывает он себе под нос. Меня ведь, знаете ли, крестили. И дали при крещении имя Джош. Мы не дикари, не язычники, И Библия у нас дома, конечно, есть. И другие книги тоже. Талмуд, и Коран, и всякие писания из Индии, и из Китая, и со всего света. 'Мы уважаем мысли других людей. Так говорит моя мама, и это мое мнение тоже. Мы не подсматриваем и не подслушиваем и не выражаем свое презрение, если кто-то оказывается не такой, как мы.

Джошу чудится, что она бежит за ним, он чувствует ее присутствие у себя за спиной, но, когда он оглянулся, сзади никого не было.

9

Он шел этим путем вчера вечером, затемно, со своим тяжеленным чемоданом - узкая тропка в шершавой, пересохшей траве, ничего себе дорога, проложена, наверно, еще в юные годы праотца Адама и годится разве что для коров да кур да пешеходов. Ветер порывами бьет в лицо. Жара - задохнуться можно.

Из-под ног, кудахча и хлопая крыльями, разбегаются рыжие куры, безмозглые твари, вон какую пылищу подняли.