– Так и сказать? – ужаснулась заведующая.

– Так и скажите, – насмешливо бросил Гермес и снова повернулся к пациентке. – Нам с синьорой надо кое в чем разобраться, поэтому не отвлекайте нас, пожалуйста.

Больная благодарно взглянула на молодого доктора, а заведующая все не уходила.

– Может быть, сказать ему, что вы в операционной? – неуверенно спросила она, заранее зная, что для профессора Монтини никаких уважительных причин не существует.

– Говорите, что хотите, только дайте мне, наконец, работать!

Он существовал в ином мире, чем Аттилио Монтини, который, как звезда первой величины, вращался среди других звезд. Этот мир был далек от Гермеса, как чужая галактика.

Когда после дежурства он подошел к своему шкафчику в раздевалке, то обнаружил прилепленную к дверце записку: «Вас просил зайти профессор Монтини». Гермес уже забыл о его телефонном звонке, но, прочтя записку, вспомнил и удивился настойчивости грозного профессора.

Гермес поднялся на третий этаж и свернул в небольшой коридор, обшитый панелями темного полированного ореха. В конце коридора была дверь, которая вела в святая святых – апартаменты профессора Монтини. Красивая и холеная медсестра, привыкшая по примеру патрона смотреть на посетителей свысока, пропустила его в приемную и предложила обождать в одном из роскошных кресел, обитых тончайшей серо-голубой лайкой. Обстановка приемной свидетельствовала о хорошем вкусе ее хозяина, не говоря о том, что стоила наверняка сумасшедших денег. Гермесу, снимавшему убогую комнатенку в дешевом доме, показалось, что он попал в королевские покои. Стены были задрапированы натуральным льном кремового цвета, и на одной из них красовалось большое полотно Ренато Гуттузо с женскими фигурами на фоне сицилийского пейзажа.

– Нравится? – Неожиданно прозвучавший вопрос заставил Гермеса обернуться. На пороге кабинета стоял Аттилио Монтини.

– Очень нравится, – искренне признался Гермес.

– В картинах Гуттузо столько глубокого смысла, что я не устаю им восхищаться, – любуясь своим сокровищем, сказал Монтини. – А, впрочем, чем мы хуже? – и его острые черные глазки впились в Гермеса.

– Хуже кого, Гуттузо? – не понял тот.

– Не только Гуттузо, а художников вообще. Ученый ведь тоже своего рода художник. Мы привыкли говорить «великий роман», «бессмертная картина», «гениальные стихи», а разве уникальная хирургическая операция не заслуживает подобных похвал? Выдающийся ум, подкрепленный высоким профессионализмом, способен создавать истинные шедевры в любой области.

– Интересная мысль! – внимательно выслушав Монтини, сказал Гермес. – Пожалуй, я с вами согласен.

– То-то же, мой юный друг! – неожиданно улыбнувшись, сказал Монтини. – Строительство собора, открытие термоядерной реакции, создание художественного полотна или удачно выполненная тонкая операция – это, по существу, одно и то же, потому что ни одно из вышеназванных достижений невозможно без участия творческой интеллектуальной личности. Вероятно, я могу показаться вам самонадеянным, но я считаю, что творческий, одаренный человек просто обязан знать себе цену и занимать в обществе такое положение, которого достоин. Впрочем, я уже заморочил вам голову. Не пройдете ли в кабинет?

Гермес рос на улице, приобретая жизненный опыт самостоятельно, поэтому с детства привык не доверять добрым улыбкам и ласковым словам. В добродушном рокотке профессора ему послышались жесткие металлические нотки, а в маленьких, нацеленных в него глазках ему почудилась враждебность.