Она выскользнула из блузки и лифчика и тут же ловко и проворно, как артистка на сцене, прикрылась нейлоном. Он не отводил от нее взгляда. Она знала, что слегка полновата. Но груди у нее хорошие.

— Ну вот, так-то гораздо лучше, — сказал он. — Ну-ка, приоткрой вот это еще.

Теперь он стоял к ней так близко, что ей ничего не оставалось, как отклониться к нему назад и отдать себя полностью в его распоряжение. Она разрешила его рукам открыть столько, сколько им хотелось, а репродукторы шептали: «…чуга, чуга». Когда сдерживаться было уже невыносимо, она крепко обняла его и сильно прижалась к нему. О, Господи, все же она и вправду немного полновата, волосы растрепанные, и она так пропотела в этой примерочной…

Ощутив его руки на своем теле, она вдруг расслабилась, у нее появилось ощущение, что это нормально и естественно — стоять вот так полуголой в примерочной и прижиматься к незнакомому парню, ощущая, какой он потный и возбужденный, находиться здесь среди всего этого интерьера, насыщенного чернотой и металлическим блеском, где продавщицы похожи на позирующих проституток, кругом полуголые дамы на зеркалах, девочки-подростки, выставляющие свои попки на плакатах, рекламирующих джинсы, и музыка с ее завораживающим «чуга-чуга», а воздух жаркий и влажный, и у них все только начиналось… Теперь ей было наплевать, что кто-то их видит. Блузка была, что надо. Алиса перекинула ее через руку. Она хочет эту блузку. И груди у нее хорошие, достаточно хорошие. И парень тоже вполне подходящий. Она и его хочет, ничего подобного ей еще не доводилось переживать. Она как будто стала совсем другой, переродилась. Никогда еще она так не нравилась себе. Прощай, Алиса Свинген!

5.

Она не узнавала себя.

Она не узнавала себя, глядя в зеркало примерочной и находясь рядом с ним в автомобиле, который со скрежетом сделал неразрешенный поворот на улице Гренсен и покатил по Розенкранцгата, сидя напротив него за столиком уличного кафе в самом центре, куда бы она никогда в жизни не решилась зайти одна, как бы сильно ей этого не хотелось.

Она не узнавала себя, когда средь бела дня спокойно заказывала себе поллитровую кружку пива, а к ней бутерброд с креветками, вместо которого она, вдруг передумав, тут же решила заказать ростбиф, когда заметила сидящую неподалеку пару, поглощающую ростбиф — его в светлом костюме с белой рубашкой и ее в блузке в горошек, в таком же платочке, поверх которого у нее были зацеплены солнечные очки, а сквозь переплетения босоножек были видны крашеные ногти на ногах. Выражение их лиц говорило о том, что ничто в мире уже не способно их удивить. Да, она тоже закажет себе ростбиф!

Алиса не узнавала себя, когда, подняв бокал, чтобы чокнуться с ним, и проглотив содержимое бокала на голодный желудок, ощутила, что плывет, и, склонившись к нему через стол, доверительно прошептала:

— У тебя есть деньги на все это? Ты ведь знаешь, я на мели.

Не моргнув глазом, он выложил двенадцать сотенных там, в примерочной, когда они подобрали все, что нужно. Он отдал около пятисот крон за простенькие низкие сапожки, которые ей так понравились! Слабый голосок здравого смысла шептал ей, что это невозможно, так просто не бывает, чтобы совершенно незнакомый парень покупал массу шикарных вещей совершенно незнакомой девушке… Интересно, что он потребует взамен? Впрочем, она прекрасно понимала, что именно он потребует. Она вполне догадывается, чего именно он захочет…

Но ведь и она этого хочет! Уже сейчас она осознавала это абсолютно четко! И вновь она не узнавала себя, неужели она могла быть такой?..

— Вчера я получил зарплату, — ухмыльнулся он и залпом опрокинул кружку пива.

И снова подозвал официантку.