— Джеймс Херриот, — немедленно определил Пол, когда увидел меня с Роджером, извивающимся в коконе из одеяла. Хилари устремила на него взгляд, полный любви. Ну, не знаю. Может, они друг другу судьбой предназначены.

Когда мы добрались до моста, Роджер поднял шум — казалось, будто он орет с зажатым носом, а кто-то его колет чем-то острым.

— Иди сюда, детка, — произнесла Джоди, взяв его на руки.

Он моментально вырвался и пулей унесся в конец фургона, сметая все на своем пути и завывая во весь голос.

— Иди сюда, — вступил Пол.

Роджер его укусил.

Наконец где-то на Тихоокеанской автостраде он выбился из сил и заткнулся. Энию пришлось выключить, и опять воцарился покой.

— Вот не знаю, пустят ли в Брайтоне куда-нибудь с котом. — Эта мысль пришла Хилари в голову с явным опозданием.

— С детьми же пускают, — заметила я.

— Ты, часом, не хочешь сделать вид, что это твой малыш?

— А что, может, и сойдет.

— Слишком волосат.

Надо отметить, я даже не задумывалась толком, где мы остановимся. Может, так и должна поступать свободная художница — женщина девяностых? Или так рассуждают безработные бездельницы? Думаю, все кончится так же, как и в прошлую нашу поездку, — заберемся на самую дешевую стоянку и передеремся из-за лучшей кровати.

Я буду спать с Роджером, Джоди — с Диди, а Пол — с Хилари. Очень по-семейному.

Время тянулось муторно, и это означало, что, во-первых, нам еще ехать и ехать и, во-вторых, встали мы действительно слишком рано. Джоди было предложила игру — называть женщин-политиков на каждую букву алфавита, но мы застряли на Беназир Бхутто.

Наконец я сдалась — укрылась одеялом Роджера и заснула. Когда проснулась, мы ехали мимо крикетной площадки.

— Беллинген, — подсказала Хилари.

Голова Пола покоилась у нее на коленях. Опять. Он тоже спал.

Мы катили дальше, и вот появился указатель. Дорриго. Я выглянула в окно и глубоко вдохнула. Воздух ничем не пах, как и положено воздуху.

— А ты знаешь, что Роджер, пока ты спала, сотню раз чуть из окна не выскочил? — прокричала Диди.

Роджер тотчас завыл и завертелся на полу.

И вот мы приехали. Все оказалось очень похоже на то, как я себе это и представляла. Ровные полоски зелени поднимались со склонов холмов, обещая нашествие ячменных булочек; народу на главной улице было так мало, что она напоминала игрушечную модель для архитекторов — крошечные пластмассовые фигурки стоят то тут, то там с хозяйственными сумками.

В витрине молочного бара красовался нарисованный от руки плакат, прилепленный к стеклу старым скотчем: набирали игроков в местную женскую команду по футболу. В канаве валялся птичий трупик. И — вот оно! Справочное бюро.

Все ввалились в бар, а я отправилась в справочное и напала на женщину за конторкой.

По-моему, я была единственным человеком, которого она видела за последний год.

Здесь еще продавали открытки, и я купила одну в надежде, что это окажется удачным маневром. Не вышло.

— Не думаю, что я такого знаю — Билла Макгинли, — проронила женщина, разглядывая лицевую сторону своего вязанья.

Похоже, я в первый раз произнесла в разговоре его полное имя. Даже Диди знала его только как Умника Билла. Не подглядывай я за почтовым ящиком, я бы и сама фамилии не знала.

— А как насчет просто Макгинли, — спросила я.

— Ну, тут есть Макгинли, но их пятеро, и они живут очень далеко. Ему сколько лет?

— Тридцать-тридцать один.