|
Об очень отдаленных предках распространяться излишне. Мой отец, Томас Там, эскв., в течение многих лет был самым известным в Фат-сити парикмахером - фирма "Томас Там и Ко". Его заведение служило прибежищем для знатных людей города, особенно журнальной братии - сословия, которое всем внушает глубокое почтение и страх. Что касается меня лично, я смотрел на представителей этого сословия как на богов и с жадностью впивал живительную влагу мудрости и остроумия, которая потоками лилась с их священных уст во время операции, именуемой "намыливанием". Появление у меня первой вспышки творческого вдохновения следует отнести к той достопамятной эпохе, когда знаменитый редактор "Слепня" в перерывах упомянутой выше знаменитой операции прочел конклаву наших подмастерьев неподражаемую поэму в честь "Настоящего брильянтина Тама" (названного так по имени его талантливого изобретателя, моего отца), за сочинение каковой был вознагражден с королевской щедростью фирмой "Томас Там и Ко, парикмахеры". Гениальные строфы во славу "Брильянтина Тама" впервые, говорю я, заронили во мне искру божию. Не долго думая, я решил стать великим человеком, а для начала - великим поэтом. В тот же вечер упал я перед отцом на колени. - Отец, - сказал я, - прости меня! Но душа моя не приемлет мыльной пены. Я не хочу быть парикмахером. Я хочу стать редактором... хочу стать поэтом... хочу слагать стихи во славу "Брильянтина Тама". Прости меня и помоги стать великим! - Дорогой мой Каквас, - отвечал отец (меня окрестили Каквасом в честь богатого родственника, носившего это прозвище), - мой дорогой Каквас, сказал он, поднимая меня с пола за уши, - Каквас, дитя мое, ты славный малый и душой весь в отца. Голова у тебя огромная, и в ней должно быть много мозгов. Я давно это приметил и потому имел намерение сделать тебя адвокатом. Но адвокаты теперь не в моде, а профессия политика невыгодна. Словом, ты рассудил мудро, нет ничего лучше, чем ремесло редактора, а если ты станешь еще и поэтом, - ими, кстати, становится большинство редакторов, - ты сразу убьешь двух зайцев. Я поддержу тебя на первых порах. Я предоставлю в твое распоряжение чердак, дам перо, чернила, бумагу, словарь рифм и экземпляр "Слепня". Надеюсь, ты не станешь требовать большего? - Я был бы неблагодарной свиньей, если б посмел, - с подъемом отвечал я. - Щедроты ваши беспредельны. Я отплачу вам тем, что сделаю вас отцом гения. Так закончилась моя беседа с лучшим из людей, и сразу же по ее окончании я ревностно принялся сочинять стихи, так как на них главным образом основывал свои надежды воссесть со временем на редакторское кресло. Первые пробы моего пера убедили меня, что строфы "Брильянтина Тама" служат мне скорее помехой, чем подспорьем. Их великолепие не столько просветляло, сколько ослепляло меня. Созерцание их совершенств и сопоставление с недоносками моего поэтического воображения повергало меня в уныние, и долгое время усилия мои оставались тщетными. Наконец меня осенила одна из тех неповторимо оригинальных идей, которые время от времени все же озаряют ум гения. Вот ее сущность, точнее - вот как она была осуществлена. Роясь в старой книжной лавчонке, на глухой окраине города, я откопал среди хлама несколько древних, никому не известных или совершенно забытых книг. Букинист уступил мне их за бесценок. Из одной, по-видимому перевода "Ада" какого-то Данте, я с примерным усердием выписал большой отрывок о некоем Уголино, у которого была куча детей-сорванцов. Из другой, содержавшей множество старинных театральных пьес какого-то автора (фамилию не помню), я тем же способом и о таким же тщанием извлек множество стихов о "неба серафимах", "блаженном духе", "демоне проклятом" и тому подобном. |
