Штыки были убраны к плечам, головы повернуты направо. Красивые, здоровые лица повернулись к Андрею Андреевичу. Он разглядывал их… Обычные славные русские лица!

«Им все равно, кого ни встречать…»

Черная толпа делегаций надвинулась вперед. Тяжелый паровоз, налегая на рельсы и сверкая золотыми буквами названия, подкатил, мягко шурша колесами и шипя воздушными тормозами вагонов. Из салон-вагона вылезали неуклюжие люди в пальто и помятых шляпах и оглядывались с недоумением и даже как будто со страхом.

— Шай… на кра-ул! — скомандовал офицер, поднял шашку «подвысь» и опустил острием к носку сапога. Осадил на правый фланг и замер, почтительно вытянувшись.

Резкие, возбуждающие звуки Интернационала понеслись над перроном. Толпа делегатов бросилась к вагону, подхватила Ленина на руки и понесла в парадные комнаты.

Ленин сидел на руках у рабочих в неловкой позе. Черное пальто задралось полами кверху, и нелепо торчала большая нога в резиновой калоше. Андрею Андреевичу были видны его лысая голова с зачесанными височками, большой лоб, жидкие совиные брови и маленькие темные глаза. Усы спускались вниз к небольшой бородке. Щеки были одутловаты, нос у переносья приплюснутый, а книзу пуговкой. Неприятное, простое и пошлое, до ужаса пошлое лицо.

Кричали «ура»! Ленин дал знак, чтобы замолчали, и, когда наступила тишина, стал говорить.

Голос у него был хриплый, точно он не выспался, но четкий. Говорил он внушительно и важно.

«Добивайтесь, товарищи рабочие, действительного настоящего мира, — начал он, и слова падали четко и веско среди вдруг наступившего молчания.

Ваши правительства и их пресса говорят вам, что войну необходимо продолжать, чтобы уничтожить милитаризм.

Не давайте себя обманывать. Милитаризм той или иной нации может быть ниспровергнуть лишь ею самою, и во всех странах надо его преодолеть.

Ваши правительства и их пресса говорят вам также, что войну надо продолжать, чтобы сделать ее последней.

Это обман. Никогда война не убивала войны. Наоборот. Она пробуждает желание возмездия, насилие порождает насилие.

Существует одно лишь единственное средство помешать будущим войнам: это завоевание политической власти и отмена капиталистической собственности рабочим классом.

Прочный мир будет плодом победы социализма.

Довольно убийств! Довольно страданий!

Поднимемся на борьбу за немедленный мир без аннексий и контрибуций!

Товарищи! Я проехал много чужим стран, пока добрался до вас. Весь мир с восхищением смотрит на Россию».

Загремело бешеное «ура». Ленина понесли на площадь. Он снова говорил речь. Потом его посадили в автомобиль и повезли в приготовленный для него особняк Кшесинской на Каменноостровском проспекте.

Андрей Андреевич смотрел, как бросали в автомобиль цветы, и слышал, как какая-то дама сказала умиленным голосом:

— Настоящий апостол мира. Божий ангел.

Андрей Андреевич шел домой среди возвращающейся толпы. Он смотрел на темные от угольной копоти, сухие и голодные лица рабочих, на сытые мордастые лица солдат, с бравурным маршем шедших с вокзала, на одетых в светлое дам, на подростков, на гимназистов, обгонявших его в свежести апрельской ночи, и у него против воли колотилось в уме одно слово: «Подлецы!»

IV

Но эти подлецы нравились Андрею Андреевичу. Он ходил на собрания партии, он попал в Совет солдатских и рабочих депутатов, — он, не бывший ни солдатом, ни рабочим. Везде он наблюдал и всюду видел одно.

Он видел страшную, звериную, физическую силу простых людей, покорную чужому мозгу…

Почти влюбленными глазами смотрел Андрей Андреевич на матроса Хоменко. Сажень роста, — Андрей Андреевич не доходил ему до плеча, — настоящий великан, отлично сложенный и говорящий мягким, полным басом, силач с большими крепкими руками, с круглым лицом, обрамленным черной вьющейся бородкой, он был любовником члена Совета? Маргариты Ивановны Забродской, тонкой, изломанной, еще молодой дамы с громадными газельими глазами, хрупкой и нежной, медленно цедящей слова и так противоположной самому Хоменко.