Голос Ершова звучал негромко и глуховато, и это было особенно страшно.

Мелкая дрожь прошла по телу Андрея Андреевича. Он взглянул на небо, и оно показалось ему нависшим, как тяжелое полотно, потемневшим и тусклым.

«Кикнуть придется, в ящик сыграть», — со странною грубостью отпечаталось в уме Андрея Андреевича, и он почувствовал, как сразу похолодели его ноги. Ему показалось, что Ершов взялся за револьвер… «Где же оно, темное и сильное, что помогало раньше?» — пронеслось в его мозгу. Вдруг он весь сжался от мучительной мысли: «А вдруг Тот, Другой сильнее и вратам адовым не одолеть Его?»

Они стояли над оврагом. За оврагом горел в красном зареве иллюминационных огней Новочеркасск, и оттуда доносился нестройный рокот ночного торжества. Тревожные, багряные отсветы лежали на небе. Влево от них парчовым пологом простерся тихий и широкий разлив Дона, и оттуда веяло миром и глубоким покоем.

Ершов стоял, прямой, высокий, сильный и красивый. Он положил тяжелую руку на плечо Андрея Андреевича, и Андрей Андреевич был рядом с ним таким маленьким и щуплым в своей черной фуражке комиссара и шведской куртке. Кривые ноги в обмотках — надломанные спички — были смешны и жалки.

В руке у Ершова блеснул револьвер. Последним усилием Андрей Андреевич напряг всю свою волю, чтобы внутри, твердая, как сталь, еще раз встала та сила, которая до сих пор всегда покоряла Ершова. Но этой силы не было…

— Ну! — сказал Ершов — Показаковали и будя! Домой хочу!..

Смутная надежда мелькнула у Андрея Андреевича: «А вдруг пошутил? Покажу я ему после эти шутки».

— И правда, пойдем лучше домой, — стараясь быть спокойным, проговорил он.

— Да ты что думаешь? Дом-то мой с вами, с коммунистами, что ли?

Все так же крепко держа Андрея Андреевича за плечо одной рукой, он другой поднял револьвер и сейчас же вложил его обратно в кобуру…

— Патрона жалко, — хрипло и негромко сказал он. — Давить вас надо, как клопов!

Андрей Андреевич почувствовал, как цепкие пальцы крепко сдавили его горло.

«Кончено!» — промчалось в его мозгу. Он нелепо взмахнул руками и опустил их, потом захрипел, рванулся еще раз из рук Ершова и стал падать назад. Но Ершов держал его на весу, продолжая давить со злобою и отвращением.

«Лягушонок поганый!» — подумал он, чувствуя, как хрустели под руками позвонки. Вдруг тело, все еще судорожно подергивавшееся в его руках, стало сразу обмякшим. Ершов ощущал, как под мокрыми и горячими пальцами медленно холодала тонкая, вялая шея. Он тряхнул тело. Руки и ноги замотались безжизненно.

— Подох! — прошептал Ершов. — И на вас, значит, на дьяволов, управа есть!.. Народом навалимся, всю вашу проклятую коммуну передушим! Отыщем, куда вы Россию спрятали! Он подтащил тело Андрея Андреевича к крутому скату и сбросил вниз. Глухо шлепнулось далеко внизу тело, и гуще пошла вонь от потревоженных нечистот.

Ершов прислушался. Ни один звук не долетал со дна…

— Хор-рошо! — отдуваясь, сказал Ершов. Он достал из кармана платок, тщательно вытер руки, перетирая каждый палец, потом отер лицо и закурил папиросу.

— Вот это дело!.. По-нашему… По-красноармейски!.. Почин хороший.

Ершов стоял над оврагом, высокий и сильный, богатырским силуэтом чеканясь на прозрачном небе. В нем не было ни сомнения, ни жалости. Тяжелая скука, три года мучившая его, куда-то исчезла. Он швырнул папиросу в сторону, выпрямился, достал из-за пазухи царские часы и приложил их к уху.

— Идут… — прошептал он.