Та смерила Лидию Альбертовну и Джона пристальным, неласковым взглядом, но очень быстро взяла себя в руки, точно надела непроницаемые, солнцезащитные очки.

– Ну, вы, блин, и даёте, – только и смогла сказать она, когда Лидия

Альбертовна, запыхавшись, подлетела к ней. – Как будто только что с катка. Вы что, на коньках катались? Смотрите, голландцы очень любят этот вид спорта, укатают.

Марина попыталась улыбнуться. Джон тоже сказал что-то в оправдание.

Марина взглянула на него поверх невидимых очков и улыбнулась.

Переводить не стала.

– Нет, ну что вы, мы просто смотрели Ван Гога.

– Не насмотрелись ещё? У вас же этого добра пруд пруди!

– Ну, есть немного… Но дело же не только в Ван Гоге, да? – Лидии

Альбертовне вдруг стало стыдно: мало ли что подумает эта строгая, сумрачная женщина. А что, собственно говоря, она может про неё подумать?!

– Он уже перекусил и снова вас зовёт картины смотреть, говорит, что хочет показать вам "Едоков". Пойдём?

– Вы хотите пойти, Марина? – Лидия Альбертовна даже удивилась.

– А кто же вам будет переводить? – спохватилась Марина и почему-то постучала длинным, лакированным ногтем по трубке мобильного телефона, закреплённого на лямке блестящего чёрного комбинезона.

И они снова нырнули в полумрак пустых залов. Джон знал, куда идти, шёл целенаправленно, впереди, почти не оборачиваясь. Марина пыталась комментировать ситуацию, переговариваться с Джоном.

– В этом городе меня постоянно преследуют четверки, – говорила она. – Во всех телефонных номерах, во всех домах, почтовых индексах и документах. К чему бы это?

Её никто не слушал. Но она продолжала излучать незаменимость и непоколебимую уверенность.

– Что за бред, – ворчала она. – Ночью таскаться по музеям. Тоже мне романтика. Мне не за это кажется платят…

И, тем не менее, не отставала, шла.

"ЕДОКИ КАРТОФЕЛЯ" – 3

Первому сознательному шедевру Ван Гога отвели отдельный зал в авангардном помещении без окон. Вывесили в окружении эскизов и карандашных набросков. В одном из них Лидия Альбертовна должна была бы узнать работу из собрания чердачинской галереи, да только не могла понять, какая же именно – их, так они все тут были похожи.

Все на одно лицо. Тёмные, грязные, неопрятные.

Однако главный вариант "Едоков" висел в стороне, на специально сооружённом помосте: словно вид из окна, точнее, в окно, открывающим чужую, странную жизнь.

До этого зала шли молча, сосредоточенно, даже Марина молчала. У

Лидии Альбертовны зябли руки, пальцам стало холодно, и она сжимала их, пытаясь согреть.

Ей казалось, что идут они неуклонно вверх и что выставочные коридоры выстроены под незаметным уклоном.

Марина нахально, с видом победительницы, смотрела по сторонам.

Развешанные по стенам богатства, судя по всему, волновали её мало.

Важнее была психология, практически невидимое приключение, которое она теперь чувствовала острым, птичьим носом: что для одинокого человека может быть привлекательнее вида чужих чувств или тем паче переживаний?! Поэтому сейчас Марина напоминала наркомана, идущего по кокаиновой дорожке к пику запретного наслаждения.

Джон шёл, не оглядываясь, сосредоточенно, сжимая в руке бокал с медленно согревающимся шампанским. Потом резко обернулся, улыбающийся, уютный: пришли.

– Potato eaters, potato eaters, – закричал он, и Марина радостно закивала ему в ответ.

Потэйто иитерс, и-и-и-терс, повторила про себя Лидия Альбертовна, внутренним взором цепляясь за картинку шумящего невдалеке банкета.

Креветки, маслины, икра, странные овощи-фрукты.