— Я купила ей билет, завтра Настя поедет к бабушке.

— Хорошо.

— Если хочешь, можешь с ней…

— Не хочу, — Андрей мотнул головой, уверенно глядя в глаза матери. — Я тут останусь, с тобой. На случай, если он снова явится. Не хочу, чтоб ты с ним разговаривала.

Наталья кивнула, тоже опуская взгляд. Ну вот что же она за мать-то такая, раз собственным детям приходится ее опекать?! Насте взрослеть раньше времени, Андрею тоже…

— Пойду ей отнесу, — парень встал, потянулся за третьей уже тарелкой, вышел из кухни, чтобы потом добрых пять минут пытаться достучаться до Насти. Она открыла. Даже что-то сказала, кажется, поблагодарила, а через двадцать минут сама зашла на кухню с пустой тарелкой в руках.

Поставила в раковину, включила воду.

Наталья скользнула взглядом по профилю дочери, отмечая, что она слишком бледная, но глаза сухие.

— Мам, — и голос не дрожит. Только когда говорит, предпочитает смотреть на тарелку, которую моет, а не на собеседницу. — Те деньги… Компенсация, которую Северовы выплатили. Хочу их вернуть. Мы же их не тратили?

— Нет.

— Хорошо. Тогда давай переведем на счет их фирмы. Я знаю название, найду реквизиты. Можем сегодня…

— Хорошо, Настюш.

Настя кивнула, выключила воду, развернулась к двери. Говорить, глядя матери в глаза, она пока не могла.

— Тогда я соберусь через десять минут, сходим в банк?

— Сходим… И Насть… Я взяла тебе на завтра билет к бабушке. Съездишь, отдохнешь, ты ведь по ней соскучилась.

— Да. Съезжу… Соскучилась.

Настя вышла, вновь запираясь в спальне.

Мама права, срочно нужно уехать, чтоб не наделать глупостей. Каких…?

Всяких. Она будто разрывалась. Разрывалась между тем, что знала всю жизнь, и тем, что рассказал Глеб. Между желанием снять все эти чертовы деньги наличкой, а потом бросить их ему в лицо, купюра за купюрой, или сжечь на его глазах. А потом сто миллионов раз говорить, как ненавидит его. И желанием расплакаться, уткнувшись в его шею, рыдать навзрыд, снова переживая потерю отца и его причастность к этой потере. Винить или простить. Отрицать или принять.

Одинаково хотелось и того, и того. И это разрывало голову, а еще сжимало до боли сердце. Бабочке казалось, что пламя охватило крылья, гореть было больно.

Глава 19

Глеб часто в последнее время зависал, вспоминая, как произошел их карманный атомный взрыв.

Настя встретила его у подъезда, она стояла там, придерживая подол платья, а ветер развивал волосы. Только глянув на нее, Имагин тогда подумал, что еще один сильный порыв, и она взлетит. Правда отпускать ее права не имел, потому подошел, прижал к себе, защищая и от ветра, и от прочих посягательств.

Теперь-то он не сомневался: Настя — это то, что ему нужно сейчас, нужно было всегда и будет нужно дальше. Бабочка из Баттерфляя с колючим взглядом, неприступная крепость, боец, в чем-то совсем еще ребенок, а иногда такая мудрая женщина. Хотела бы — могла вить из него веревки, но ей это не нужно. Он влюбился, она влюбилась. Потому они на равных.

В тот вечер Глеб собирался построить фундамент дальнейшего непременно стремительного восхождения к новым высотам отношений. Очаровать мать, найти точки соприкосновения с братом, в правильные моменты восхищаться Настей, блюдами, детскими фотографиями.

А когда они вошли в квартиру…

Его будто током шибануло, стоило увидеть Андрея. Он-то хорошо помнил Владимира. Еще бы. Как забыть лицо человека, в чьей смерти виновен? Косвенно или непосредственно. И один взгляд на Настиного брата выдернул те старые воспоминания, судебный процесс, фотографии погибшего.