* * *

Настя сидела на лавке в парке, подтянув ноги к подбородку, обняла их, уткнулась лбом в колени. У бабушки ей было хорошо: здесь меньше людей, меньше вероятность того, что прозвенит дверной звонок, а на пороге — Глеб. Точнее такой вероятности вообще нет.

Но и в этой квартире иногда становилось душно.

Она чувствовала себя виноватой перед отцом, мамой, бабушкой, братом, самой собой.

Ну как не заметила? Как могла влюбиться? Почему в него? Слезы давно высохли, а теперь было просто безнадежно тоскливо.

Как жить дальше? Вернуться в Киев, а там что? Сказать маме, что ее работа — результат протекции Имагина? Она же после этого и шагу в ту сторону не сделает. Самой отказаться от детской группы, ведь в этом тоже он помог?

Да и с ним… Что? Никогда больше не встречаться? Забыть, вычеркнуть, вытравить из памяти? Легко сказать… А если снится каждую ночь? Снится, вот только не виновный в смерти отца Северов, а любимый Имагин.

Северов… Ведь у нее было столько подсказок. Табличка на двери кабинета, там же была именно эта фамилия. Эта дурацкая бляха в машине… «Предпочитаю перестраховаться». Мотоциклы в квартире, шрам на плече, татуировка. Столько знаков, а она не заметила ни одного. Летела на пламя, вот и получила — не просто опалили, сожгли.

Настя знала, что должна сделать — выбросить из головы. Просто выбросить из головы все то хорошее, что произошло с ней за последние месяцы. Заставить себя вспомнить, что чувствовала, потеряв отца. Ведь не может счастье с ним сейчас перевесить горе утраты семилетней давности. Не должно. Но сделать это — невероятно сложно. Во время подобных попыток, Настя сбегала куда подальше. Жаль, от себя не сбежишь.

Так и сегодня не получилось. Почувствовав, что начинает замерзать, девушка встала с лавки, бросила взгляд на пруд, а потом поплелась домой. Бабушка будет волноваться, а мобильный с собой она не брала. Вообще выключила его от греха подальше. Не могла говорить ни с кем, только с бабушкой — редко и помалу.

* * *

— Обедать будем, зайка, проходи, — Антонина Николаевна кивнула, когда проходя мимо, Настя коснулась ее щеки губами, поплелась в ванную. Женщина проводила внучку долгим взглядом, а потом покачала головой. — Ну и сколько это будет продолжаться? — заговорила же сразу, как только сели за стол.

Настя колупала котлету, выбирала из салата огурцы, откладывала в одну сторону, потом помидоры — в другую, потом формировала горочку из капусты. Вместо ответа на вопрос, пожала плечами.

— Так нельзя, Анастасия. Ты мучаешь себя, а заодно и всех вокруг…

Настя отложила приборы, собиралась встать. Только кто же даст?

— Сидеть, — генеральские замашки бабушки девушку не удивили. Антонина умела разговаривать и не таким тоном. — Любишь ты своего Глеба-то?

— Никого я не люблю, — отвернувшись к окну, Настя посмотрела вверх, прикусывая щеку. Очень не хотелось расплакаться.

— Так почему мучаешься-то, дурында?

Настя оглянулась на бабушку, не веря своим ушам.

— Чего смотришь? Себя мучаешь, его мучаешь, а заодно и нас всех мучаешь.

— Бабушка…

Настя не знала, чего ждет от нее мать отца. Надеется, что гордо вскинет подбородок и скажет, что не собирается дела иметь с причастным к смерти папы человеком? Мама, наверное, облегченно вздохнула бы, услышь подобное. Или наоборот? Что тут же побежит на вокзал?

— Я уже двадцать два года бабушка, Настя, — Антонина же тоже отложила приборы, сверля внучку серьезным взглядом. — А до этого еще двадцать с небольшим в мамах числилась. По горло глупостей насмотрелась разных.