Машина была легендарная — белая "Волга". Ну да — белые для Средней Азии, черные — для Кавказа... Конечно, мы не смогли доехать прямо до Новой площади, остановились на какой-то стоянке и пошли пешком. Никто нас не останавливал, Гена только кивнул постовым пару раз. Я вовсю вертел головой, разглядывая необычный архитектурный ансамбль площади всё в том же сказочно-восточно-советском стиле, пока мы, наконец, не заняли места на трибунах, среди нарядно одетой публики. И понеслось:

 — Товарищ генерал полковник! Войска Алматинского гарнизона! Для парада! В ознаменование шестидесятилетия Казахской советской социалистической республики и Коммунистической партии Казахстана! Построены! Командующий парадом — генерал-лейтенант Нурмагамбетов!

— Здравствуйте товарищи!

 — Здра! Жла! Тащ! Генерал! Полковкник!

 — Поздравляю вас с шестидесятилетием Казахской советской социалистической республики и Коммунистической партии Казахстана!

 — Ура, ура, ура-а-а-а!!!

Палящее солнце, рокот барабанов, медные голоса труб, гром солдатских сапог по брусчатке, проезжающая мимо военная техника, сверкающая свежей краской. Трибуна, на которой я разглядел Брежнева и Косыгина, и еще человек двадцать — тех самых, вершителей судеб миллионов.

Честно говоря, после Афганистана на парад смотреть было тошно. Когда всё закончилось, Гена сказал:

 — Теперь поехали, будем ждать Сазонкина.

И мы поехали. Я так понял, что этот советский кореец сейчас играл роль кого-то вроде закрепленного за белорусской делегацией дежурного водителя. Понятно — был он из непростых. Но при этом — явная креатура кого-то из их местных машеровских союзников. Я в казахстанской политике был совсем не силён — знал только, что примерно в это время Нурсултана Назарбаева вроде выбрали депутатом верховного совета СССР, и какие-то высокие посты в Компартии Казахстана он уже занимал. Больше ничего про местную верхушку я не ведал, а потому и гадать было бессмысленно.

 — И долго ждать? — спросил я, когда мы остановились у очередного советско-восточного роскошного здания, навертев кругов по Алма-Ате.

 — А ты как думаешь? — в глазах Гён Хи сквозила вселенская печаль.

 — Пойду тогда за газетами схожу, что ли? И перекусить что-то возьму.

 — Не заблудишься?

 — Не заблужусь.

* * *

Заседать закончили только к вечеру. Мы выпили по литру "Ситро", сожрали, наверное, дюжину котлет в тесте на двоих, решили все кроссворды и прочитали от корки до корки все газеты, которые я принес из ларька "Союзпечати". Конечно — "Комсомольскую правду" — тоже. Гена сначала поверить не мог, что материалы про бойцов Московского погранотряда писал я, а потом, наконец, уверовал и проникся. В отличие от своего дядюшки (реального или мнимого) — он "Комсомолку", видимо, не выписывал.

— Сам писал? Ну, в смысле: поговорил с ними, походил там, посмотрел — и вот это вот написал? И в газете напечатали? — его удивление было очень сильным, как будто оказалось, что я как минимум волшебник в голубом вертолете. — То есть сам? Никто не помогал? Ну, даешь!

Это было так искренне, так простодушно, что я, только-только собравшийся было обидеться, вдруг рассмеялся. Ну а что? Могу ведь я восхищаться виртуозным пианистом, акробатом на трапеции или художником, который при помощи кисти и красок творит на холсте настоящее чудодейство? Почему вот этот казахско-советский кореец не может так же восхищаться чьим-то умением облекать чужие рассказы и собственный опыт в слова и предложения?

Мы сидели в машине и обсуждали погранцов — оказывается, Гена был лично знаком с Гумаром и Даликатным, они вместе занимались чем-то, что обтекаемо называлось "защитой рубежей социалистической родины на дальних подступах".