И тут пришел в движение Ван, еще до того, как четко определил положение тех четверых. Почти что бегом он вскочил на помост и кинулся к ближайшему официанту. Тот обернулся, разглядел форму и швырнул поднос в командира РКС Тары. Ван увернулся и не сбавил прыти, пропуская мимо ушей возгласы и брань. Два скандийских охранника встали перед премьером, еще два взлетели на помост с земли. Отовсюду плеснули лучи света, так, во всяком случае, показалось Вану, а человек, швырнувший поднос, кинулся через возвышение. За ним погнались двое из стражей премьера. Вокруг Вана вспыхнуло еще больше ярких лучей, затем деловитые автоматные очереди эхом разнеслись над травой и ошеломленными дипломатами. Несколько послов поспешило слезть с возвышения, всюду были разбросаны стулья. Ван ударом ноги отбросил с дороги один и в тот же миг увидел, как на другом краю выстрелом задело официанта, кровь заструилась по рукаву белой куртки. Это не остановило его, он заковылял дальше, выхватывая на ходу некоего рода пистолет. К нему бросился еще один из скандийских стражей, и Ван потерял из виду премьера, отступившего за помост под прикрытием охранников-кельтирцев. Но одинокий официант по-прежнему двигался к Вану, нацеливая на него пистолет. Командир пригнулся и подхватил за спинку один из опрокинутых стульев, затем бросился в атаку.

Щелк! Первый выстрел мимо. Во всяком случае, он ничего не почувствовал и обрушил стул на официанта.

Щелк! Зеленый свет заполыхал вокруг Вана, и ему почудилось, словно по нему хлещут огненные бичи. Черное. Зеленое. Затем — ничего. Немного погодя он открыл глаза, лежа на спине. Какие-то люди, медтехники, были вокруг. А наверху — такое же темное небо. Перед глазами возникло лицо: командир Салукар. Она глядела на Вана сверху. Он попытался заговорить, но раздался лишь бессвязный лепет. Салукар пристально смотрела на него.

— Кто это сделал? Как вы узнали? Как?

Ван заморгал, не подпуская к себе темноту чистой силой воли. «Слишком… много… козлов… отпущения…» Тьма накатила, поглотила его и унесла все те слова, которые он еще мог бы произнести.

Глава 23

В минувшие три тысячелетия социологи, историки и специалисты по этике неустанно обсуждали историю, цель и причину развития, а также последующего упадка этических систем в одном обществе после другого. В ходе этих бессчетных исследований несколько фактов представляются очевидными, и все же не привлекают должного внимания.

Первое. Древняя иудео-христианская концепция первородного греха, как это определила в базовой предиаспоре католическая христианская теология, была и остается исключительно полезным орудием общественного наставления, потому что:

1) указывает на причину зла, одновременно позволяя людям считать, что зло не вина данного индивида; 2) обосновывает необходимость обучения людей этике и манерам; 3) по-прежнему требует, чтобы люди были привержены приемлемому моральному коду.

Второе. Генетические исследования с тех пор установили, что лишь подавляющее меньшинство людей имеет сильную генетическую предрасположенность к нравственности или безнравственности. Это исторически поставило проблему для любого гражданского общества, основанного на чисто светском правлении, потому что: 1) общество, в конечном счете, основывается на некоего рода самоограничении; 2)побуждению требовать самодисциплины и учить лучше понимать, что есть зло и что неприемлемо, недостает религиозного обоснования, присутствующего в теократии или в обществе с сильным теократическим влиянием. Подобным образом, история также ясно показала, что огромным массам индивидов нелегко принимать моральный код, который не основан на откровении пророка, любимого божеством, поскольку, когда дело касается личной этики, каждый верит, что его этика лучше любой другой, если та не божественного происхождения.