Я следую за ним к берегу, где отлив оставляет за собой полумесяц из влажного песка. Не говоря ни слова, он падает в нескольких футах от воды, безмолвно прося меня сделать то же самое.

Я сажусь рядом с ним, пытаясь не обращать внимания на мокрый песок и то, как соленая вода просачивается сквозь брюки.

— Правда всегда выходит наружу, — говорит он. Он смотрит на океан, избегая смотреть мне в глаза. Интересно, думает ли он о записке, о которой я ему не рассказала. — Я не ждал, что все так произойдет.

Внезапно меня охватывает чувство вины. У нас у всех есть секреты.

— На самом деле это не мое дело. Просто я была… удивлена. Ты никогда об этом не упоминал.

Рис берет стебелек травы и водит по песку.

— Нет, это справедливо. Я изучил твою жизнь вдоль и поперек и задавал трудные вопросы. Я мог, по крайней мере, рассказать кое-что о своей.

Если уж быть совсем честными, это я обратилась к нему с просьбой решить мое дело. Я пригласила его ворваться в мою жизнь.

— Родители постарались? — спрашиваю я.

Его натянутая улыбка не касается глаз.

— Из тебя получится хороший профайлер. Да, папа. Семья юристов. Я средний сын, и когда я пошел учиться в ФБР, папа не слишком обрадовался.

— Тебе суждено работать в поле, — я не могу представить Риса в зале суда.

— Та часть, где меня подстрелили, ему тоже не понравилась. Я словно доказал, что он был прав, и не могу быть полевым агентом. И пока длилась моя реабилитация, я даже подумывал вернуться в суд.

Я кладу руку ему на предплечье. Странная демонстрация эмоций и сочувствия, но с Рисом это кажется естественным. Я хочу утешить его.

— И почему же ты не вернулся?

Он смотрит на меня и накрывает мою руку своей.

— Из-за тебя.

Порыв ветра уносит мой выдох. Я глубоко вдыхаю, наполняя легкие.

— Рис…

— Ты бы не оставила меня в покое, — говорит он с коротким смешком. — Поэтому я сказал себе, что возьму еще одно дело и уйду на пенсию. Но мы знаем, как все обернулось.

Я помню, каким угрюмым он был в нашу первую встречу. Время от времени я все еще вижу проблеск сдерживаемого гнева из-за травмы, из-за того, что он больше не полевой агент. Но…

— Ты был мне нужен. Без тебя я бы не смогла зайти так далеко. — призналась я.

Он смотрит на меня, и в его лице не видно ни капли сомнения. То ли мое признание так его шокировало, то ли что-то еще…

Он смотрит на наши руки, все еще касающиеся друг друга. Потом переворачивает мою, обнажая резинку. Большой палец ощупывает нежную кожу под повязкой, трение грубой подушечки о чувствительную покрасневшую кожу вызывает искорки возбуждения.

— Я бы хотел, чтобы ты не причиняла себе боль, — говорит он.

Мне очень хочется вырвать руку, но я не двигаюсь.

— Это было частью терапии, — признаюсь я. — Думаю, я просто привыкла к этому.

— Доктор Лорен? — спрашивает он. Он разговаривал с ней, когда был в Сильвер-Лэйк, работая над моим делом. Она не могла разглашать ничего, что нарушало бы конфиденциальность пациента, но она подтвердила, что я потеряла память и долго восстанавливалась физически.

Я киваю в подтверждение.

— Это отвлекало меня от боли. Когда реабилитационная терапия становилась невыносимой, она просила щелкнуть резинкой. Мой разум сосредотачивался на этой внезапной острой боли, давая телу передышку. Хотя бы на мгновение.

В его глазах вспыхивает понимание. Должно быть, Рис лучше, чем кто-либо понимает, что иногда требуется отвлечение от боли.

Он все еще держит мою руку, большой палец рассеянно скользит по моему запястью.