— А что ты любила делать? — с любопытством спросил он.

— Я вела подробный дневник с описанием всех животных, птиц и растений в Уиншэме. Но большую часть дня проводила на уроках французского.

— А, так ты любишь французский?

— Ненавижу.

Брови Трентона вопросительно приподнялись.

— Тогда почему же…

— Потому что моим воспитанием занималась мадемуазель Леблан.

— Кто это мадемуазель Леблан?

— Моя гувернантка, — объяснила Ариана. — Она считала все остальные занятия, кроме французского, пустяками, — говоря это, она подошла к стулу с прямой спинкой, хлопнула по столу орехового дерева и прищемила нос другой рукой.

— Ты выучишь французский, enfant, или лишишься завтрака сегодня, — монотонно пробормотала она в нос. — Мы не можем терять время на пустые мечты и не можем научиться чему-то важному, если будем корябать всякий вздор на бумаге.

Погрозив пальцем в сторону Трентона, Ариана нахмурилась и сказала с насмешливым осуждением:

— Когда-нибудь ты выйдешь замуж за состоятельного титулованного джентльмена и будешь путешествовать за границу; ты должна быть основательно знакома с francais… la langue de beaute. О, ты безупречно произносишь такие слова, как la moineau и le rouge-gorge, так же как и le jasmin, le chevrefeuille, а так же название всех других птиц и цветов из сада Уиншэма. Но, уверяю тебя, на благородного джентльмена не произведет большого впечатления, когда он услышат, как ты переводишь «воробей», «малиновка», «жасмин» и «жимолость»! Нет, enfant, он совершенно не будет доволен женой, чей французский состоит из названий les oiseaux et les fleurs!

Из груди Трентона невольно вырвался смех.

— Что за чудовище! Как ты выносила ее?

Ариана опустила руки, на щеках ее появились ямочки.

— Это было довольно просто. Видишь ли, мадемуазель почти ничего не видела без очков. Так что дважды в неделю я просто перекладывала их на другое место, и, пока она пускалась в многоречивой монолог по поводу красот французского языка, я вылезала в окно. Она ни разу не заметила. А, к счастью для меня, окна классной в Уиншэме выходили прямо к конюшне. И я восхитительно проводила утро.

— А я-то думал, что ты была самой послушной и покорной из детей, — усмехнулся Трентон.

Ариана склонилась вперед, с заговорщическим видом прижав палец к губам.

— Все так думали. Я и была… большую часть времени.

— Запомню это.

— А я запомню, что должна быть послушной и покорной.

— Большую часть времени, — уточнил он. — Бывают случаи, когда покорность совершенно нежелательна.

Их взгляды встретились… и все веселье внезапно испарилось.

Ариана медленно перевела дыхание, сердце ее бешено забилось. Глаза Трентона потемнели и обратились к ее губам, Ариана ощутила его невольное движение по направлению к ней.

Затем он резко отвернулся.

В воздухе повисло напряжение, омрачив прелесть прошедших мгновений. Отчаянно стремясь сохранить если не пыл их желания, то хотя бы непринужденность добродушной болтовни, Ариана задала первый пришедший ей в голову вопрос:

— А Дастин пошел по твоим стопам?

Трентон повернул голову и посмотрел на нее.

— Что ты имеешь в виду?

— Его предпочтения в учебе. Следовал ли Дастин твоему примеру?

Он явно расслабился.

— Дастин предпочитал идти своим путем. — Легкая улыбка коснулась губ Трентона. — С ранних лет его интерес к женщинам превосходил интерес к учебе.