— Испанцев? Друзей Екатерины Медичи? Мы вам не верим.

Убеждать их, так же как и разубеждать, не было никакого смысла. Старый Монморанси понимал это, годы жизни научили его быть тонким психологом и чувствовать остроту момента, его непреложность и непоколебимость.

Он тяжело поднялся, помолчал, потом произнес:

— Прощайте, господа.

— Нет, до встречи на поле битвы, господин главнокомандующий.

— И все же я прощаюсь с вами, ибо чувствую, что битва эта окажется для кого-то из нас последней.

— В таком случае, прощайте, Монморанси.

Вернувшись в Париж, коннетабль тут же поспешил к королеве.

— Ну, что? — спросила она с читаемой надеждой во взгляде. — Они не приняли мира?

— Нет. Они решили биться за свою веру.

Огонек надежды потух в ее глазах. Она опустила их:

— Я так и знала.

Он передал содержание их беседы и сам же резюмировал:

— Их требования невыполнимы, и никаким обещаниям они уже не поверят. Нам предстоит кровопролитное сражение, мадам.

— Они сами избрали этот путь.

— Их вины здесь нет.

Она вопросительно уставилась на него.

— Они полагают, что король намеренно собрал против них войска. Их действия — всего лишь готовность к отпору.

— Вы пробовали переубедить их? Открыть им глаза на действительное положение вещей?

— Я пытался, но у меня ничего не вышло. Они стоят на своем. Они готовы к бою.

И он постарался объяснить королеве то, в чем она сама себе смутно признавалась:

— Кто сможет теперь убедить протестантов в их заблуждении? Разве они поверят? Великий ордонанс о перемирии и свободе вероисповеданий обернулся всего лишь грудой сухого пороха, готовой взорваться от малейшей искры, будь она брошена рукою католика или гугенота. И те, и другие давно ненавидят друг друга, столкновения не избежать. Не начни первыми гугеноты, начали бы католики. Последние даже рады: им давно уже хочется поохотиться на еретиков.

Он замолчал.

— Кажется, этому никогда не будет конца, — обреченно произнесла королева-мать и тяжело вздохнула. — Будто и не было никакого путешествия… Неужели причиной всему…

— Различие религий, — негромко закончил коннетабль.

— А кто все это породил?

Монморанси, опустив голову, тихо проговорил:

— Вы и сами знаете ответ. Церковь.

Она взяла его за руку и приложила палец к губам:

— Молчите… Хорошо, что нас никто не слышит. Да, здесь источник всех бед! Но мы с вами бессильны что-либо сделать…

Они помолчали, думая каждый о своем, хотя, в сущности, об одном и том же.

— Про испанцев ничего не слышно?

— Пока нет.

— Не стоило бы им вмешиваться в наши дела. Дайте мне знать, как только они появятся.

— Ступайте, Монморанси, вы сегодня устали. О новостях я сразу же извещу вас.

Коннетабль поклонился и вышел.

— Крийон! — тотчас же позвала Екатерина, едва за ним закрылась дверь.

Верный телохранитель тут же возник перед ней, как сказочный джинн.

— Крийон, отправьте кого-нибудь за Рене! Хочу его видеть немедленно! И пусть захватит свой саквояж с инструментами, он знает, о чем я говорю.

— Слушаюсь, ваше величество.

— Ступай, и позови ко мне мадемуазель де Лимейль.

Через несколько минут Николь де Лимейль, старшая сестра Изабеллы, предстала перед очи королевы-матери.

— Вот что, Николь, — проговорила Екатерина, делая знак рукой, подзывал фрейлину поближе.