У него затряслись руки и ноги. Он пытался подняться и не смог. Тогда Монморанси поглубже забился в кресло и оттуда, из глубины его, принялся наблюдать за страшным призраком. Кресло стояло в затемненной части комнаты, и старик надеялся, что призрак не заметит его и пройдет мимо. Но Диана глядела прямо на него и приближалась к нему, никуда не сворачивая.

И тут нервы у коннетабля не выдержали, и он закричал. Двери в тот же миг раскрылись, и на пороге появился верный Шомберг.

— Шомберг! — задыхался Монморанси. — Огня! Скорее!

Тот пулей вылетел за дверь и тут же принес зажженный подсвечник. Комната осветилась. Шомберг взглянул на коннетабля и обмер: теперь, при свете, Монморанси опять пристально глядел на картину, на которой была нарисована Диана-охотница, но что случилось вдруг с его волосами? Они стали белыми!

— Монсиньор… Что с вами?

Старик медленно повернул голову и вместо ответа указал рукой на картину. Шомберг перевел взгляд в том направлении, но не увидел ничего необычного.

— Что вас тревожит? — спросил он.

— Диана, — прошептал Монморанси. — Она только что сошла вниз.

Шомберг внимательно всмотрелся, пытаясь определить, в здравом ли старик уме.

— И где же она теперь? — осторожно спросил он.

— Опять там… — был ответ.

Шомберг покачал головой, вздохнул, поставил подсвечник на стол:

— Монсиньор, в последнее время вы слишком часто предаетесь воспоминаниям, берегитесь, как бы это не повредило вашему рассудку.

— Тени умерших чередою проходят передо мной, — глядя в одну точку глухо произнес Монморанси.

— Ну и пусть себе проходят, — спокойно ответил верный слуга, — на то они и тени.

Коннетабль повернул к нему лицо. Его глаза были безумны.

— Быть может, они зовут меня к себе?

— Ах, монсиньор, не забивайте себе голову пустяками. Лучше идите и ложитесь спать, на улице уже ночь.

— А ты, Шомберг, — коннетабль трясущимися руками ухватил его за рукав рубахи, — ты ведь не покинешь меня? Не бросишь здесь одного?

— Ну что вы, монсиньор.

— Я боюсь, Шомберг.

— Чего?

— Ее! — И он снова повернулся к картине. — Она сердится на меня. Это значит, что она придет еще. Придет за ответом!

Они вместе, взяв канделябр, подошли к картине. С минуту или две Шомберг то подносил свечи ближе, то отдалял их, то поднимал вверх, то опускал вниз, потом осветил безмятежное лицо Дианы-охотницы, но так ничего и не увидел, о чем и доложил своему повелителю.

— Все это — не более, как плод вашего воспаленного воображения. Пойдемте спать, монсеньор.

— А ты?

— Я, как всегда, устроюсь у дверей вашей спальни и буду на часах.

— Возьми себе кресло, Шомберг.

— Возьму. Так мы идем?

— Идем, Шомберг.

Он уложил старого коннетабля в постель, оставив на столике рядом с кроватью зажженный подсвечник, и, прихватив кресло, вышел за дверь.

Коннетабль смежил очи. Но сон не шел к нему. Мысли, одна другой тяжелее, беспрестанно лезли в голову, нахлынувшие воспоминания буквально душили его. Он повернулся на бок, и воображение тотчас воссоздало воочию битву под Руаном, пятилетней давности. Гул сражения, крики дерущихся, повсюду трупы убитых его солдатами гугенотов и кровь, кровь… Вот они встают, обезображенные ранами, с отрубленными головами, с рассеченными телами, идут к нему, протягивая свои уцелевшие конечности, требуя отчета о содеянном, осыпая проклятиями, хватают его и волокут в бездну царства мертвых, где нет света и тепла…

Монморанси застонал и повернулся на другой бок.