|
- Не буду, - повторил Штирлиц. - Бурчит в животе и голова потом пустая, а это тяжело, когда несешь пустое. - Я завидую тому, как красиво вы говорите, Браун. Где вы учились? - На дому. - Я спрашиваю серьезно. - Я так же и отвечаю. - Да будет вам! - Что вы такой недоверчивый? Мужчины вашей комплекции должны источать доверие, открытость и абсолютное бесстрашие. - Спасибо за совет, только я считаю, что самое выгодное - это скрывать то, чем на самом деле обладаешь. - Может быть, не знаю. Я придерживаюсь другой точки зрения. Все зависит от уровня, - нажал Штирлиц. - Битву вы закончили в каком звании? - Штурмбанфюрера. - Тогда понятно, - кивнул Штирлиц; это разозлит его, честолюбив, значит, в чем-то откроется. - Но, по-моему, должность адъютанта Отто Скорцени будет цениться - а в будущем особенно - значительно выше рун в петлицах. В истории остаются имена, а не звания. - Как сказать. - Вы спорите для того, чтобы спорить, Браун. - Как угодно... Только книга древнего классика называлась "Жизнь двенадцати цезарей". Название, продиктованное титулом, если хотите, званием. Юлий и Август под одним корешком - и только потому, что были цезарями. Не обижайтесь, Викель, не стоит, я же сказал вам не при публике, а один на один, это не обидно, наука. - Вы постоянно разный, Шт... Браун. Это ваша всегдашняя манера? - Жизнь научила, - усмехнулся Штирлиц, проводив взглядом очаровательную мулатку. "Надо же так вертеть попой, а?! И это не срепетированное, это в ней от рождения: солнце, не знают холода, меньше калорий расходуют на защиту от морозов, вот все и уходит в секс". Он снова вспомнил слова отца. Когда Правительство РСФСР переезжало в Москву, он, восемнадцатилетний тогда, отправился вместе с Дзержинским, первым; в купе набилась почти вся когорта Феликса Эдмундовича - Артузов, Бокий, Беленький, Кедров, Трифонов, Уншлихт; гоняли чаи, говорили почему-то очень тихо - может быть, сказывалась конспирация последних недель, когда только начали готовиться к передислокации. Отец должен был приехать через неделю, однако - изможденный, поседевший еще больше - он добрался до п е р в о п р е с т о л ь н о й (это слово, вспомнившееся здесь, в аэропорту Рио-де-Жанейро, сжало сердце острым, как боль, приступом тоски) только в середине апреля и сразу же свалился. Дзержинский послал доктора Гликмана, тот отбывал с ним ссылку в Восточной Сибири, с тех пор дружили н е р а с т о р ж и м о, хотя Гликман был членом партии левых эсеров и далеко не все принимал в большевизме. |
