Проректор к бумаге добавил шариковую ручку.

— Лена! Послушайте меня. Я вам честно скажу, — в его голосе прорезались наконец-то живые нотки. — На судебке интереснее, чем на микре, вы мне поверьте!..

Володя Хачмамедов, по всей вероятности, тоже когда-то считал, что на «судебке» интереснее, чем где-либо еще. Но в данный момент это сакраментальное «интересно — не интересно» его волновало мало.

— Значит, получается, — обеими руками он оперся о стол и уже весь багровый подался к Саше, — что все эти двадцать три повреждения царапинами, что ли, были?

— Нет, не царапинами. Но ни одной раны, проникающей хоть в какую-нибудь полость — брюшную, грудную, сердечную, черепную коробку или повредившей хоть сколько-нибудь крупный сосуд, я не нашел. Нет нигде ранений жизненно важных органов. Ну нет, и все. Не могу же я их выдумать? Вот такой вот случай. — Саша откинулся на спинку стула и задрал одну ногу на другую. И удивительно, что вот этот Сашин тон вдруг отрезвляюще подействовал и на начальника. Хачмамедов отвернулся, опять повел шеей и посмотрел в окно, размышляя. Потом перевел взгляд на Сашу. Он уже не злился, он думал. И это замечательным образом преобразило его — он перестал походить на грубого, безобразного кривляку, а превратился в усталого человека лет пятидесяти. В прошлом спортсмена и бабника в одном лице.

— Не может быть, — сказал Хачмамедов. — Двадцать три раны — и ни одного кровотечения?

— Не верите — сами протокол посмотрите. Думаете, я зря четыре часа, согнувшись, корпел? И этому кретину из прокуратуры я то же самое сказал: диагноз могу выставить пока только предварительный. И свидетельство родственникам выпишу без причины смерти. Пока не получу данные дополнительных экспертиз.

— А какой предварительный диагноз-то собираешься написать? — Хачмамедов поморщился и снова сильно крутанул головой. И Саша вдруг услышал, как хрустнули у него позвонки где-то в шее. И Саша подумал, что у Хачека, наверное, сильнейший остеохондроз. И боли. Поэтому он и крутит все время плечами. Саша помолчал, дожевывая жвачку. Орать больше не хотелось.

— Ничего пока не остается, как написать «О.К.Н. И.Б.С.», — тихо сказал он. — Как бы кто к этому диагнозу ни отнесся.

— Ты что, охренел? — Но и Хачек уже говорил не так, как раньше. Не орал, а как бы раздумывал вместе с Сашей. — У парня двадцать три раны, а ты напишешь «Острая коронарная недостаточность на фоне ишемической болезни сердца»? Родственники подадут на нас в суд за издевательство и глумление над трупом. Обратятся в Международный трибунал.

— Но если я не знаю, отчего хоронить этого парня? — Саша наконец вытащил руки из карманов и подался поближе к Хачмамедову. — Вы не волнуйтесь пока насчет трибунала. Я уже отослал материал по лабораториям. Дня через два придут первые результаты. Может, у этого парня в крови алкоголя больше пяти промиллей? Тогда напишем «отравление алкоголем». Или химики наркоту какую-нибудь обнаружат…

— Тогда напишешь — отравление наркотическим веществом, — иронически посмотрел на Сашу начальник. — А двадцать три раны — на хрен.

— А что? Самый благополучный вариант. И никто прицепиться не сможет. В крайнем случае гистологи есть. Их заключения, правда, дольше всех ждать. Но пока они куски тканей в микроскоп разглядывают, эксперты физикотехники кожей будут заниматься. Я же недаром раны эти вырезал. Все двадцать три на картонки разложил. Туда-сюда, оперативники тем временем какие-нибудь колюще-режущие предметы подвезут. Ножички кухонные или перочинные, стекла бутылочные, кинжальчики бутафорские… А может, и меч настоящий откуда-нибудь ухватят.